Currently viewing the category: "Summa Technologiæ"

О творчестве и товарно-денежных отношениях

Я считаю, что привлечение товарно-денежных отношений в тонкую стезю общения автора со своей музой разрушает творчество. Всегда. Без исключений. Просто в силу того, что деньги — достаточно мощный стимулятор и их появление всегда ведет к тому, что автор неизбежно «прогибается» под потребителя и начинает творить в угоду ему. Так, чтобы получить еще больше денег. Даже если это для него не работа, а хобби. Крайне немногие способны защищаться от этого разрушительного фактора, настолько немногие, что можно считать, будто таковых не существует.

О копирайте

Несмотря на то, что моя риторика может показаться копирастической, я сам не отношу себя к племени копирастов. Как и к племени антикопирастов, впрочем. Это — два полюса экстремизма, между которыми есть крайне зыбкая середина людей, которые считают, что сложившиеся институты не в полной мере обеспечивают интересы общества, но в сложившейся ситуации адекватной замены, не нарушающей ничьи интересы, не существует. Более того — я считаю, что сложившийся паритет между правообладателями и пиратами и есть то хрупкое равновесие, в рамках которого все интересы максимально удовлетворены.

О методах заработка

Я считаю, что любая попытка указывать авторам контента, на чем и как они должны зарабатывать, достойна немедленной смерти. Просто в силу того, что автор, как производитель контента — лицо уникальное, только он и его муза способна генерировать подобный контент, а значит его потребители должны оного автора всячески облизывать и ублажать, иначе они останутся без того контента, что он создавал. Если те условия, которые диктует автор для потребления своего контента, кому-то кажутся неприемлимыми, то у них остается естественный выбор — оставить такого автора наедине со своим контентом, перестав его потреблять. Любая попытка обосновать нарушение условий автора чем угодно — лицемерие.

О ненужности издателей

Тот факт, что сейчас авторы идут не на свободный рынок, дабы самостоятельно распространять свои нетленки, а к издателям, свидетельствует о том, что как минимум авторам они необходимы. А раз авторам они необходимы — то обществу придется смириться с их наличием в стройной системе мира.

Когда я только начал рисовать первые выпуски «Экзистенциальных сов» (кстати, как они вам? юмор там довольно специфический, но мне просто жизненно необходимо сливать те ошметки креатива, которые валяются у меня в синапсах, так что совы — своего рода «сток» для лишних идей, которыми мне некогда заниматься, именно в этом их предназначение), передо мной во весь рост стал этический вопрос — насколько вообще допустимо смеяться над смертельной болезнью?

На это указывали также и первые читатели. Дескать рак — это совершенно не смешно, грустно и вообще.

В попытке выработать собственную точку зрения на этот вопрос, я пришел к очевидному для меня выводу. Выводу, что циклиться на чем-то как на «изначально плохом» и выстраивать образ этого «плохого» с явной связью с негативным контекстом — вот что на самом деле является недопустимым.

Совершенно не важно, чем при этом выступает предмет дискуссии. Это может быть смертельная болезнь, трагедия нации или что угодно, что имеет в обществе явно негативные коннотации.

Все мы болеем смертельной болезнью под названием «жизнь». Осознавая собственную смертность, человек особенно трепетно относится к жизни и в попытке уйти от травмирующей тематики выносит смерть за рамки своего восприятия. Когда чувствуешь, что будешь жить вечно, очень сильно расслабляешься — кажется, что у тебя безлимитный объем времени на совершение всего, что ты хочешь. Западная культура поощряет подобный подход — в целом, причин я конечно не понимаю, но факт отметить могу. Вместе со смертью из контекста исчезает все, что со смертью связано. У нас по телевизору только-только запретили рекламировать алкоголь, но ритуальные услуги по телевизору никогда и не рекламировались. Задумайтесь над этим, кажется ли вам идея рекламировать кладбища и гробы по телевизору дикостью? Вы ведь тоже погружены в западный контекст индивидуального виртуального бессмертия, и если кажется — это именно то, о чем я говорю.

Лично мое мнение — смерть и ее осмысление в культуре просто необходимы. Просто с рациональной точки зрения — они помогают лучше понять себя, свое предназначение, определять свои склонности и жить так, как на самом деле хочется. Смерть, как писал Кастанеда, может быть лучшим советчиком в определении того, что на самом деле важно, а что нет. Стив Джобс как-то говорил, что нужно вставать с утра, смотреть на себя в зеркало и спрашивать, если бы это был последний день в твоей жизни — стал бы ты заниматься тем, чем занимаешься сейчас?

Стив Джобс в этом плане был своего рода очевидным эталоном жизни перед лицом смерти. У него был тот самый рак, и тем не менее он не замыкался на нем, а творил, творил, творил до последних минут своей жизни. Люди, которые раскисают после установки смертельного диагноза, на самом деле попадают в ту же ловушку — они понимают, что то, чем они занимаются, перед лицом смерти совершенно бессмысленно, а другого пути жить у них просто нет.

Что касается меня — свой последний день я прожил бы так же, как живу сейчас. Просто потому, что не знаю другой жизни и мне кажется, что то, чем я занимаюсь, приносит какую-то пользу другим людям. Мне в целом нравится моя жизнь и кажется, что это не самый плохой вариант из всех, которые могли быть.

Так что же рак? Человек с раком ничем не отличается от любого другого человека, разве что свою дату смерти он знает несколько лучше. При рассмотрении через контекст депривации смерти оказывается, что человек, болеющий раком, такой же смешной, как и любой другой. Таким образом, этическая задача решается через признание смертности.

Именно поэтому мне кажется, что ничего плохого в этом нет и ханжество в этом вопросе недопустимо — просто в силу того, что умалчивание проблемы ведет к накоплению комплекса в обществе.

Простите, если написал немного сумбурно, просто последнее время мне слегка тяжеловато укладывать свои мысли в слова — сказывается прием медикаментов. Можете не переживать — в отличие от своих сов моя болезнь не смертельная и даже почти не приносит проблем.

В любом случае нас ждет вечность.

Совершенно не важно, вечность чего это будет. Это может быть вечность блаженства, как обещают нам христианские теологи. Может быть вечность страданий, как описывают бытие теологи буддистские. А может быть вечность небытия, как утверждают материалисты.

И вечность небытия может оказаться желанным подарком перед лицом альтернатив.

Задумывались ли вы хоть когда-нибудь о том, насколько вероятно ваше рождение?

Задумывались ли о том, чем ваше сознание отличается от всех остальных? Почему вы смотрите на мир своими глазами, а не чьими-нибудь другими?

Задумывались ли над тем, чем была наполнена вечность до вашего рождения? И чем (слава Шопенгауеру!) отличается небытие до вашего рождения от небытия после вашей смерти?

Действительно ли сознание — локальный феномен, существующий только здесь и сейчас, краткая вспышка в океане бесконечного ничто, или же это что-то постоянное, неизменное и вечное?

Какова была вероятность вашего рождения? Где, собственно, кончаетесь вы и начинается мир?

Стохастический мир, увы, беспощаден к нам. Однажды появившись на свет, вы будете обречены на бесконечные переживания, непрекращающуюся череду рождений и смертей просто потому, что на отрезке безграничных вселенных любое событие становится одинаково вероятным. В том числе и событие вашего повторного рождения.

И даже неоднократного.

И пусть эти события разделяют целые эпохи вечности. Пусть птица, которая раз в тысячелетие прилетает к огромной горе и точит клюв, сточит гору до основания бесчисленное количество раз. Вы неизбежно будете переживать бытие раз за разом, даже если их разделят временные промежутки, которые невозможно даже вообразить.

Нам сложнее. У буддистов есть притчи и идеи, которые позволяют оперировать такими промежутками времени. У христиан нет — у них есть лишь вечность как идея, как образ непрекращающегося бытия. Поэтому западная культура, созданная на базе христианских идей, смотрит совершенно в другую сторону.

Идея реинкарнации, промежутки времени, которые невозможно даже осознать — в восточных верованиях есть весь необходимый инструментарий, который может дать вам возможность осознать то, что вам предстоит пережить. Нужно просто подойти и забрать его.

Отойти от штампованных идей христианский статичности и посмотреть на мир в динамике — как 100%-ую вероятность неосуществимых событий, которые произойдут когда-нибудь просто в силу того, что могут произойти.

Возможно все, что возможно вообразить, ибо мы в узколобости нашей не способны даже приблизиться к границам очерченного Творцом мира.

Все, о чем мы говорим — это то, что мы способны представить. Мы постоянно пытаемся делать усилие над собой, строя модели вещей, которые мы не способны осознать, но они все еще слишком слабы и локальны.

Кто запрещает миру быть противоречивым? Что мешает ответам «да» и «нет» быть верным одновременно здесь и сейчас? Логика? Логика — это изобретение человека, попытка построить аппарат, способный делать выводы без участия фантазии, оперируя лишь состояниями того мира, что мы ощущаем.

Когда мы говорим о науке — мы говорим о пользе. Мы говорим о моделях, о прогнозируемости и предсказуемости, и нас совершенно не волнует то, что мир являет собой на самом деле.

Потому что при всей той стройности мировоззренческой картины мира, она по прежнему может быть всего лишь сном Будды. И это ничему не будет противоречить.

Производит ли шум падающее в лесу дерево, когда его никто не слышит?

Ответ на эту загадку открывает нам грань между двумя столпами человеческого опыта — объективного и субъективного.

В мире существует множество людей, которых интересует только объективный опыт. То есть такой опыт, который обладает свойствами воспроизводимости и независимости от наблюдателя. Такие люди очень ценят единственную сущность, которая умеет такой опыт воспроизводить — науку.

Напротив, есть люди, которые воспринимают исключительно субъективный опыт. Их не интересуют совершенно никакие воспроизводимые закономерности — для них главное, что «бабе Клаве помогло». Рекомендация становится для них высшей ценностью, а все события в окружающем мире они сводят к набору мнений.

Конечно, я вам вру. Таких людей не существует. Так же, как не существует, например, идеального одноатомного газа, идеального резистора или идеальной фигуры. Все это — удобные абстракции, которые позволят нам понять, каким образом мы ежедневно совершаем ошибки и что теряем, упуская из виду каждую из составляющих опыта.

Ценность объективного опыта несомненна. Именно благодаря этому опыту создавалась наша цивилизация и именно он сделал ее такой, какая она есть. Ценность эта — прежде всего воспроизводимость, то есть определение закономерностей, которые может использовать любой, кто «выучит заклинание».

(Кстати, в большинстве фентези-миров магия также воспроизводима, а значит — в принципе неотличима от технологии. Также, как любая достаточно развитая технология неотличима от магии.)

Ценность субъективного опыта же обычно ставится под сомнение. Какая кому разница, в конце концов, кто что чувствует, кто о чем думает, и кто чего хочет? Ведь выйти за пределы собственного сознания в любом случае мы не можем, а значит воспринимать чужой опыт напрямую (интересующихся отсылаю к проблеме квалиа) мы не способны, остаются лишь опосредованные способы — в словах, образах, звуках, которые в любом случае не обладают абсолютной точностью.

Однако это не так. Дело в том, что ценность субъективного опыта не включает никакие объективные критерии, а значит, в определенном смысле, не дает никакой пользы. Однако польза — не универсальный критерий оценки ценности, и если подойти к проблеме с другой стороны, вынув свой мозг из коробки рациональности, то ценность засияет всеми красками.

Ценность субъективного опыта — в его уникальности.

Уникальность человеческого бытия, его опыта, его переживаний — одна из важнейших вещей, которые для нас доступны лишь в качестве рефлексивного отношения. Мы ежесекундно переживаем феномен осознанного бытия и настолько привыкли к нему, что не представляем, как его может не быть. А раз так — то и субъективная ценность его для нас постоянно падает, если не задумываться над тем, что же это такое на самом деле — быть.

Отбрасывать чужой субъективный опыт лишь исходя из критериев рациональности, полезности и воспроизводимости — это преступление, сравнимое по ужасу с геноцидом. Ведь отрицая то единственное, что у любого из нас есть, мы отрицаем само существование ближнего, отказывая в бытие кому-либо, кроме нас и заставляя мир вращаться вокруг нашего мозжечка.

Только осознавая уникальность бытия человека рядом с тобой, можно постичь мир во всей его полноте.

А ответ на вопрос, который я вынес в эпиграф в свете всего вышеописанного выглядит очень простым. Шум — это уровень субъективного восприятия. Нет субъекта — нет и шума. Есть другие процессы, которые мы интерпретируем как шум в нормальных условиях — разрежение и сжатие воздуха под действием сил, но самого шума нет в силу отсутствия реципиента.

Так же, не существует цвета, вкуса и запаха, когда некому его видеть, чувствовать или нюхать.

И отрицая субъективный опыт, вы уничтожаете эти категории собственными руками.

В ходе «антирелигиозных недель на d3» мной было выявлено просто фантастическое количество людей, на полном серьезе считающих, что «наука» — это что-то про несуществование Б-га. Ну то есть там, где наука, никакого Б-га быть не может и точка, потому что наука.

То есть представления о науке как о системе понятий, созданных для исключения сверхъестественных сил из рассмотрения, в обществе уже сформированы и действуют с хтонической силой. Пора мотать маятник в обратную сторону.

Мне задают вопрос — смогу ли я создать непротиворечивую, верифицируемую и фальсифицируемую теорию Б-га, который никак не проявляет себя в нашем мире. Я начинаю недоумевать, потому что задача эта — из разряда «что будет, если в непробиваемую стену влетит всепробивающее ядро». То есть задача по сути имеет внутреннее противоречие — либо стена не может быть неразрушимой, либо ядро не может быть всепробивающим. Одно и другое в рамках нашей системы понятий существовать не может.

Также и тут. Для того, чтобы можно было сделать теорию хоть чего-нибудь — нужно это «что-нибудь» каким-то образом обнаружить. Не выдумать и не предположить, а обнаружить. Понятное дело, что вероятность обнаружения нами сущности, которую нельзя обнаружить по определению, равна нулю. Не просто стремится — а именно равна.

Однако, нам ничто не мешает предположить, что в мире существует некая сущность, которая никак себя не проявляет и ждать момента, когда она себя проявит. Если мы дождемся (не важно, как мы это выясним) — значит наше предположение было неверно и в мире существует некая сущность, которая все-таки как-то себя проявляет. Другой вопрос, что толку от этого предположения — примерно ноль, так как оно в чистом виде эквивалентно известному чайнику Рассела. Если на орбите действительно существует такой чайник — ну, пусть себе существует, нам он совершенно не мешает и мы вольны не принимать его во внимание.

Именно этот момент — самый важный в понимании смысла научного метода и системы научного мировоззрения. Наука — это не о том, что есть такое наш мир. Науку этот вопрос решительно не интересует, это задача для философов. Наука — это построение верифицируемых моделей, поведение которых можно анализировать и предсказывать с помощью него поведение реальных объектов реального мира, обладающих аналогичными свойствами.

Начнем с простого примера. Все мы в школе учили физику. И в физике были силы. И силы были векторами. И эти вектора были приложены к неким телам, которые заставляли их двигаться.

Неужели кто-то из нас из-за этого считает, что когда мы движемся, действительно где-то в мире существуют какие-то вектора, которые как-то приложены к нам и заставляют нас двигаться?

Представление о предположениях научных гипотез как о чем-то, существующем на самом деле вполне сопоставимо с представлением о Б-ге как о бородатом мужике, сидящем на облаке и кидающем в людей молнии. Но почему-то над последним смеются, а первое считается чем-то самим собой разумеющемся.

От простого примера с векторами мы переходим к сложному примеру — к атомам. Здесь наш разум дает сбой — потому что мы действительно считаем, что атомы существуют в реальности. Вроде как их и наблюдали, и фотографии делали и вообще — мы с этими атомами уже сроднились.

Однако, стоит только предположить, что в мире существуют не атомы, а нечто, проявляющее себя как атомы — все сразу становится гораздо сложнее.

Здесь появляются страшные люди с бритвой Оккама, обвиняющие меня в том, что я ввел ненужную сущность без необходимости. Да. Но принцип бритвы Оккама не имеет никакого отношения  к реальному миру — это исключительно теоретический принцип, который гласит — «не усложняй модель». Если решаешь уравнение x + 1 = 2, нет никакого смысла пытаться записать его как a*y + 1 = 2 — уравнение от этого не изменится, а решать его станет гораздо сложнее.

То есть, несмотря на то, что мы не принимаем в рассмотрение висящий на орбите чайник — это не мешает ему на самом деле там быть. Или не быть. Но до тех пор, пока он себя не проявляет — мы можем просто не рассматривать его.

Точно так же и в случае Б-га. До тех пор, пока он объективно не проявляет себя в нашем мире — мы можем не принимать его в рассмотрение. Однако, каждая новая победа науки — расшифровка генома ли, сведение ли ОТО и квантовой физики в теорию всего ли — не новое доказательство отсутствия бытия Б-га, а лишь новая модель, которая позволяет нам предсказывать события лучше.

Но это все великолепие совершенно не мешает нашему миру на самом деле существовать в виде маленьких розовых пони, которые своими рогами описывают завитушки, ведущие себя точь-в-точь как атомы.

Еще один миф, который я для себя опроверг — это миф о смешении языков.

Так или иначе, я знаю пять языков — два разговорных и три программирования. «Знаю» в моей терминологии означает, что я могу формулировать мысли, не задумываясь о форме, а все языковые проблемы упираются не в то, как мне выразить мысль, а в то, что именно я хочу сказать. То есть я могу не знать какое-то слово в английском языке (так же, кстати, как могу не знать значения, а то и факта существования нужного мне слова в русском, хотя он для меня родной), но я не буду часами сидеть и мучительно вспоминать, как же мне выразить условную подчиненность действий в прошедшем времени, а просто буду понимать, что описание такой ситуаций требует вот такого языкового оборота.

Как не странно, языки программирования в семантическом плане мало отличаются от тех языков, на которых мы общаемся. Разве что грамматика там построже (пропустил запятую — до свидания), словарный запас поменьше, да и общие правила попонятнее. В отличие от естественных языков, которые развивались в естественной среде, следуя неизвестным нуждам общества, языки программирования проектировались под конкретные, известные нужды и, хорошо или плохо, именно им и соответствуют.

Естественные языки нужны для разговоров с человеком, машинные — с машиной.

Так или иначе, все языки, которые я знаю, называются похоже. Это С++, C# и Objective C. И ни дай Б-г вам в резюме указать эти языки через дефис, потому что они все три совершенно разные.

Сегодня по долгу службы мне пришлось решать интересную задачу, в которой пришлось одновременно использовать два языка. Аналогия в реальном мире — как если бы вам пришлось общаться с человеком одновременно на русском и английском.

Проблема была в построении SOAP-клиента для iOS. Мы в свое время для генерации классов клиента по WSDL воспользовались SudzC, но спустя некоторое время в нем обнаружилась критическая масса ошибок, а его закрытость и недоступность контактных данных автора сыграла с нами злую шутку с учетом того, что проект надо как-то завершать, а генерация и правка кода руками — совершенно не вариант. Поэтому, кстати, если у вас есть задача подключаться к SOAP-сервисам и вы хотите генерить классы по WSDL — предупреждаю вас, не пользуйтесь этим проектом, лучше обратитесь ко мне и я вам дам свои исходники, их по крайней мере можно доработать под свои нужды. Небольшой такой реверанс в пользу приложений с открытым исходным кодом.

Критическая масса ошибок потребовала исправления. Можно было воспользоваться другим генератором, но это повлекло бы за собой массу проблем, связанную с переводом на новое API приложения, поэтому было решено в кратчайшие сроки сделать собственный парсер WSDL и генератор классов, совместимый с тем, что мы получили от SudzC.

Задача была решена мной за 1,5 дня.

Конечно, было реализовано лишь ограниченное подмножество WSDL, но оно работает и есть возможность расширять проект и исправлять в нем ошибки.

А то, что меня удивило — это с какой легкостью, совершенно незаметно переключаются контексты при одновременной работе на двух языках.

Проект был написан на C# и генерит код на Objective C. Естественно, что сам по себе он представляет собой жуткую мешанину из кода на обоих языках.

Раньше мне почему-то казалось, что переключение контекстов требует определенного волевого усилия. Вроде как мозг думает на одном конкретном языке, а чтобы переключиться — ему нужно совершить какие-то там немыслимые операции, вроде тучи щелкающих маленьких реле (да простят мне такое сравнение нейробиологи).

В действительности оказалось, что переключение контекстов — вещь настолько естественная, что ее практически не замечаешь. Ты думаешь не на одном или другом языке, а на всех используемых языках одновременно, выбирая те конструкции, которые нужны в настоящий момент.

С разговорными языками ситуация ровно та же самая. Многие знают, что дети, которых в раннем возрасте начинают учить иностранным языкам, быстро осваивают их и начинают говорить на всех языках сразу. В их голове они как бы смешиваются и они выражают мысли с помощью тех конструкций, которые лучше всего предназначены для них. Так как, думаю, ни для кого не секрет, что разные языки лучше предназначены для выражения разных вещей.

Многие также слышали, что люди, знающие несколько языков, нередко вставляют во фразы foreign language phrases. Не так как я сейчас, вынужденно, чтобы избежать повтора слова, а совершенно свободно и непринужденно. Раньше мне казалось, что это такая странная форма выпендрежа, но чем глубже я погружаюсь в чужую языковую среду (и лучше ее понимаю), тем больше я убеждаюсь в том, что именно такая форма разговора для человека, владеющего множеством языков, является наиболее удобной, и что как раз наоборот — требуется волевое усилие, чтобы заставить себя говорить на одном языке.

Однако, лично я стараюсь избегать фраз на чужом языке. Во-первых, потому что многие могут их просто не понять, а язык прежде всего должен выполнять коммуникативную функцию. А во-вторых, непринужденно это делать все равно не выходит — русский я знаю гораздо лучше английского и широта полета мысли на родном языке пока что мне просто недоступна на любом другом.

Среди определенной категории людей (частично совпадающей с категорией, называющей себя «грамматическими нацистами») бытует мнение, будто язык — некая самодостаточная вещь, которая, будучи создана однажды, фиксируется определенным набором правил и застывает. Далее, вопрос использования языка — это вопрос понимания правил и умения их применять.

В их понимании язык — структура совершенно статичная, неизменная. Иначе я просто не понимаю, каким образом можно с такой яростью относиться к происходящим в нем изменениям.

Норма русского языка, однажды закрепленная в письменных правилах, становится иконой, а любое попирание этой нормы сравнимо со святотатством и хулой на Священное Писание.

Вычислить таких людей довольно просто — нужно взглянуть им прямо в глаза и сказать «кофе — оно». После чего следить за реакцией. Если реакцией будет шипение, плевание кислотой, призывы к Г-споду немедленно покарать богохульника или обвинения в безграмотности — вы попали в самую точку.

Каждый раз в дискуссиях на тему грамотности я привожу одни и те же примеры.

  1. Мужской род слову «кофе» достался от старого слова «кофий», которое per se было редуцировано до формы среднего рода, однако получило формальные признаки мужского.
  2. Всего 70 лет назад слово «метро» также было мужского рода. История этого слова похожа — в русском языке слово «метро» — это сокращение от «метрополитен», который действительно мужского рода. Однако, имея все формальные признаки слова среднего рода, «метро» вскоре формально закрепилось именно как слово среднего рода.
  3. Раньше такие слова, как «фильм» и «зал» имели женский род — «фильма» и «зала». С течением времени они перешли в мужской и при этом никто не пытается натянуть им формальный женский род.

Примеров таких — легион.

Казалось бы — где проблема? Да, язык меняется, чтобы отвечать требованиям времени. Да, изменения языка, мягко говоря, слабо прогнозируемы, хотя, в принципе, общее направление в каждый момент времени можно определить (но практически невозможно направить). Да, язык развивается вовсе не так, как хочется фанатам Розенталя (нисколько не умаляя его заслуги — он не виноват в том, что у него такие фанаты), но ничего с этим поделать нельзя, потому что язык — живой, и ему решительно наплевать на то, что думают о нем те, кто использует его в повседневной жизни.

Ревнители модели «кофе — он», приводя в качестве основного аргумента то, что, дескать, у кофе мужской род, фактически хотят навсегда остановить естественное развитие языка. Пытаются заточить язык в стремительно устаревающих нормах, которые могут не отвечать веянию времени.

О фанатах ятей и ижиц, которые считают, что с отсутствием «и десятичного» мы очень многое потеряли, и вовсе надо расстреливать — примерно сразу после того, как они приведут в пример «Войну и мир».

Основная и единственная естественная функция языка — коммуникативная. Переводя на русский это означает, что язык нужен для того, чтобы один человек смог примерно понять то, что имеет ввиду второй (примерно — потому что существует как минимум 4 уровня восприятия речи: что человек хотел сказать, что человек сказал, что его собеседник услышал и что он понял), и чем лучше язык эту функцию выполняет — тем он лучше.

Если два человека могут общаться с помощью слов «лю», «нра» и «прив» — это их право, и любой, кто ограничивает его, должен немедленно быть вздернут на рее.

Если вы не желаете общаться с такими людьми и желаете им смерти — это тоже ваше право, но ограничивать их вы не можете. Вы вольны между собой общаться хоть на старославянском, называть кофе «он» и оттопыривать пальчик, рассказывая про дореволюционную орфографию, которую мы потеряли.

Язык — живой. Возможно, гораздо живее, чем вы.

Современная офисная жизнь в 90% компаний (и не беда бы, если бы только российских — увы, это проблема общемирового значения) состоит из трех столпов Дома Забот. Безразличия, Некомпетентности и Безответственности.

Офисный сотрудник — не важно, какого ранга — представляется своего рода рабочим завода начала эпохи Форда. Его задача — приходить на работу в Определенное Время, чтобы Определенное Количество Часов своей жизни продавать Капиталисту, создавая с помощью Средств Производства (которыми капиталист владеет) Прибавочный Продукт.

Экономисты тут же возразят мне — это устаревшие воззрения. Нечего, дескать, тут Маркса цитировать, он уже сто лет как неактуален.

И я тут же спрошу в ответ — если Маркс не актуален, то почему современный рабочий и современный же капиталист ведут себя так, как будто последних ста лет никогда не было?

Идея концентрации работников в одном месте связана с двумя факторами — отмеченным выше правом собственности капиталиста на средства производства (фрезеровщик не может работать без фрезерного станка, а купить его условно не в состоянии, потому что если бы смог — сам стал бы капиталистом) и концентрацией сотрудников в одном месте с целью уменьшить издержки на логистику и конверсации (выточенную деталь не попрешь через весь город для финишной обработки, а созывать каждый день совещание, если сотрудники живут в разных городах, крайне накладно без средств мобильной связи).

Компании работают так, как будто на дворе 1910-й год, когда отправка телеграммы была, конечно, уже рядовым событием, но позвонить через Атлантику еще было нельзя. Как будто отправка человека из Нью-Йорка в Москву занимает не несколько часов, а несколько месяцев. Как будто самым современным средством связи в пределах города является мальчик с запечатанным сургучной печатью конвертом.

При всем многообразии доступных нам средств коммуникации (можно собирать хоть конференции на тысячи человек, хоть совещаться тет-а-тет), при дешевизне средств производства (у кого дома нет компьютера — основного и единственного инструмента офисных работников?), сотруднику все равно предписывается каждый день тратить до нескольких часов своего личного времени, чтобы явиться на работу в офис — место концентрации Безразличия, Некомпетентности и Безответственности.

Сотруднику совершенно безразличны успехи компании, а также тот процесс, в котором он, сотрудник, занимает свое место и выполняет некую операцию. Задача сотрудника — изображать видимость работы, затрачивая на ее создание, возможно, даже больше сил, нежели на реальное выполнение реальной работы. Его главный враг — скука и сисадмины. Скука — потому что возможности развлечения себя в офисе довольно сильно ограничены, а кроме того — многие вещи находятся под запретом, так как Сотрудник Должен Работать Восемь Часов В Сутки С Перерывом На Обед. Сисадмины — потому что они закрывают социальные сети — основной инструмент в борьбе со скукой. Сотруднику безразлично, справляется он с работой или нет, его задача — проводить на работе Время, ведь именно время — то, что оплачивается работодателем, а не реальный результат.

В свою очередь его начальник — совершенно некомпетентен в вопросах того, справляется сотрудник с работой или нет. Он даже не может определить, сколько времени занимает та или иная работа. Сроки назначаются по принципу «с потолка», после чего корректируются в зависимости от того, попался сотрудник на социальных сетях, или же мастерски изображал невероятное напряжение физических сил. Именно благодаря некомпетентности начальника, сотрудник способен избегать реальной работы, изо всех сил изображая ее видимость — таким образом, начальник считает, будто работа в действительности занимает все его время. Принцип офисной солидарности — не работать больше, чем другие сотрудники на аналогичных должностях — позволяет оставлять начальника в дураках. Начальник, конечно, не слишком верит в то, что простой отчет, который он сможет сделать сам за пару часов, занимает неделю реального времени, но в душе радуется такой неэффективности собственных подчиненных — ведь так у него создается иллюзия собственной невероятной эффективности. И поднимать эффективность сотрудников ему не выгодно — ведь его зарплата от этого не вырастет, а работать придется больше.

Безответственность же — это результат совместной работы некомпетентного начальника и безразличного сотрудника. Потому что весь смысл их работы заключается не в том, чтобы принести как можно больше пользы, а в том, чтобы нанести как можно меньше документированного вреда в области, за которую они отвечают. В ход идут всевозможные системы коллективного снятия ответственности — такие как назначение нескольких ответственных по задаче (а значит, реально ответственных нет), использования всевозможной аналитики (тогда собственный провал можно списать на объективные факторы), системы коллективной независимой оценки (такие как фокус-группы, когда ответственность за выбор перекладывается на неопределенный круг людей неизвестной компетенции) и диктат начальника (в этом случае ответственность начальника перекладывается на его непосредственного руководителя, и так далее по цепочке до Самого Верха).

И каждый раз задается вопрос — а почему 8-часовой рабочий день? Почему 5-дневная рабочая неделя? Почему с 9 до 6 или с 10 до 7? Чем определены именно такие сроки?

И каждый раз получается ответ — а как иначе?

Ну, наши отцы так работали, деды так работали… а мы как иначе? Как я узнаю, сколько мне платить сотруднику, если не знаю, сколько он работает?

И естественно, что когда работа оплачивается по затраченному на нее времени — прямой заинтересованностью работника будет растягивать работу на как можно больший срок.

Идея о том, что если сотрудники все равно работают реально не 8 часов, а 6 или даже 4 — зачем они будут сидеть в офисе? Пусть, если уж у вас такая практика сложилась, у них это время будет свободным. И им лучше будет, и у вас прямых затрат меньше. Нельзя — отвечают они, и в чем-то правы. Потому что если дать возможность сотруднику работать вместо 8 часов 6 — он будет работать не 4 часа, а 2. И все равно ныть о том, какой злобный у него начальник — работать, видите ли, заставляет.

А потом он будет рассказывать, что у него маленькая зарплата, на которую он только Фокус в кредит взять может, не то, что в Европах. Что он пашет, не покладая рук, в то время, как гендир купил себе второй порш. О том, что в стране куча нефти, а живут все как бомжи.

А в это время в Китае дикий народ, работая по 12-16 часов в сутки, куют будущее своей страны.

Им еще это только предстоит.

Представьте себе, что к вам приехал в гости пра-пра-прадедушка из далекого XVIII века. В лаптях, в рубахе и с характерной бородой, похожий на старика из  запрещенных «Ну погоди!». Приехал, значит, в город-герой Москву (в которой мы все условно живем по условию задачи) устраиваться на работу.

И спрашиваете вы его — дед мой дорогой, а что ты, собственно умеешь.

— Пахать, знать, умею. Сеить, тожа могем. Ну и все остольное это ваше как там… сельска хозайства. Все могем, короче. — отвечает он вам.

Думаете вы, куда приткнуть такого самородка, и решаете — пусть будет менеджером. Ну из тех, что целый день вконтактике зависают. Дед не дурак, конечно, он уже не молодой и амбициозный, но вдруг.

И внезапно одна мысль омрачает ваши думы — вы узнаете, что дед не умеет ни читать, ни писать.

Совсем.

— Мы людя простыи, грамоты не разумети… яко хуже кому? Отец мой не разумел, дед тоже… и ничо, меня воспитали чай человеком.

Спасибо всеобщему образованию — именно его заслуга в том, что сегодня абсолютное большинство наших сограждан способны читать и писать.

Ценность этого достижения трудно оценить в отрыве от трудовой занятости. Попробуйте мысленно перечислить все известные вам профессии (начиная от дворника и подсобного рабочего и заканчивая президентом) и прикинуть, мог бы человек заниматься этим, не умея ни читать, ни писать? (Конечно, для президента можно было бы нанять специального книгочея и запискописа, но, положа руку на сердце, кому он такой, красивый нужен?)

Те должности, на которых даже базовые навыки чтения и письма не нужны, с легкостью замещаются господами «понаехавшими», и зарплаты их в принципе известны. То есть, за свой труд ты, конечно, будешь получать определенные деньги, но только на условиях полной безропотности и гарантируемой нищеты.

Именно поэтому меня искренне удивляет, когда сегодня молодой человек или девушка отказывается осваивать компьютер в объеме, больше необходимого для чтения «контактика» и набора  документов в Ворде с обязательным форматированием пробелами.

Сегодня отсутствие базовой компьютерной грамотности еще не закрывает тебе дорогу на рынок труда высокооплачиваемых специалистов — удивительно, но пока еще можно работать на руководящих должностях, шарахаясь от «этой машинки» как от огня. Более того — невежество в этой области некоторыми выставляется чуть ли не как высшая доблесть (как тут не вспомнить Прохорова, который честно заявляет, что в интернете ничего не понимает, а ответы на свои посты в ЖЖ он читает исключительно в распечатанном виде, но он по крайней мере имеет деньги для оплаты собственного невежества).

Уже сейчас очевидно, что компьютерная грамотность для человека, особенно если он в самом начале карьерной лестницы — вещь жизненно необходимая.

Можно, конечно, долго спорить о том, в каком объеме она необходима и что такое «опытный пользователь ПК», которого указывают во всех вакансиях работодатели, но, думаю, что с этим положением per se спорить никто не намерен.

Именно поэтому мне искренне непонятно, почему в школах нет вменяемого курса основ компьютерной грамотности (причем, разбитого по уровням сложности, как письмо — сначала чистописание, потом русский язык, причем с каждым годом правила все усложняются). Нормального, а не двухгодичного пособия по написанию никому не нужных программ на QBASICе, из которого школьники выносят только фамилии тех, кто в будущем будет работать программистом или сисадмином.

Практика показывает, что если загрузить школьников пределами и логарифмами — они практически гарантированно научатся складывать и вычитать дроби, а некоторые даже смогут впоследствии решить уравнение ax + b = c. Если дать школьникам правила написания деепричастного оборота и обособления вводных слов — они научатся ставить точку в конце предложения и начинать его с большой буквы, а некоторые даже запомнят, когда перед союзом «и» ставится запятая. Если заставить их читать километровый список литературы — то они запомнят фамилии писателей, а благодаря двухтонному крусу истории — вспомнят, что всего 20 лет назад у нас был коммунизм, а около 100 лет назад — царская власть. У нормального курса компьютерной грамотности фактически будет та же цель — дать школьнику настолько много всего, что лучшие из них смогут без проблем уже после школы работать кодерами, а худшие — запомнят, что такое спам, зачем нужен антивирус, перестанут называть системный блок процессором и узнают, где на нем кнопка выключения.

Сейчас у детей это происходит само собой, но, конечно, недостаток систематического обучения берет свое. Каждый раз, когда я беру в руки ноутбук младшего брата — я убеждаюсь в этом. Полтонны ненужного хлама, конфликтующего между собой и рассадник вирусов, в котором вообще непонятно, как работать.

И еще один курс, не включенный в школьную программу, но совершенно необходимый в современном мире — это основы документооборота.

Вы не представляете себе, сколько людей теряются, когда им необходимо написать простейшее заявление. А в нашем бюрократическом обществе без этого шагу ступить нельзя.

Огромное количество людей (я был поражен, когда узнал) пропускают мимо себя всевозможные льготы и блага только потому, что не умеют составлять запросы на формальном языке бюрократии!

Курс документооборота даст очень многое. Он ознакомит с самим понятием документа (вы вот, навскидку, скажете, что такое документ вообще и зачем он нужен?), его составными частями и правилами их составления. Позволит понять, каким образом документ обрабатывается в организации, как его читают и как принимают решение по нему. Понять, чем отличается виза от подписи и что такое резолюция. Все это поможет человеку впоследствии не теряться при просьбе написать служебную записку в отдел снабжения и не бегать по фирме с белыми от ужаса волосами в поисках какого-нибудь шаблона от «опытных людей», который передается «из уст в уста».

Мир меняется. Мы должны меняться вместе с ним, иначе нам не будет в нем места.

Если бы Чингисхан жил в наше время — он бы всенепременно одобрил все то, что я собираюсь описать.

Впрочем, Александр Македонский, вероятно, сделал бы то же самое.

И, конечно же, свое одобрение бы мне выразил студент, которого звали Альберт Эйнштейн.

Впрочем, как обычно это бывает в моих заметках, речь пойдет не о них, а о нас с вами.

Нередко можно заметить в дискуссиях, посвященных памяти лиц, которых наш социум считает достойными таковой (не касаясь, собственно, того, действительно ли они являются достойными, или это лишь социальная иллюзия, потому что только в такой постановке можно поставить в один ряд Пушкина и Солженицына), замечания о том, как бы повел себя тот или иной человек, если бы дожил до наших дней. Естественно, в подобных дискуссиях Великий человек всенепременно в белом, всех побеждает и играет за условных силы Добра.

Удивительно, но в такой постановке речи не идет о том, что бы на самом деле сделал этот человек. В силу того, что история не терпит сослагательного наклонения. Единственно реальная возможность проверить, как себя будет вести человек в той или иной ситуации — это взять человека и поместить его в такую ситуацию. Любые экстраполяции, интерполяции, дедукции и индукции в любой момент могут провалиться под гнетом обстоятельств — трусы внезапно показывают чудеса героизма, а герои — писаются от страха и прячутся в самый дальний угол самого темного чулана, поближе к родным монстрам.

В силу понимания этого положения, я, например, никогда не отвечаю на вопросы вида «как бы ты поступил, если бы». Потому что я сам не знаю, как бы я поступил в той или иной ситуации. В лучшем случае, я могу сказать, как я хотел бы поступить или как бы старался поступить (и эти две категории, кстати, могут диаметрально различаться, просто из-за того, что я прекрасно знаю свои слабости и проблемы и именно они будут характеризовать разницу между желаемым и действительным). Что, конечно, не мешает людям, отличным от меня (естественно, в разы лучшим) мастерски предсказывать не только свои, но и чужие действия.

Герои былого мнятся нам идеальными, непогрешимыми и обладающими абсолютной волей. И, так как наша собственная позиция кажется нам истинной (а иначе зачем придерживаться ее) — отсюда и получается, что герои обязаны будут принять именно ее. А как может быть иначе? Ведь только так может быть.

Вот так и получается, что в среде людей, считающих себя оппозиционерами, Высоцкий становится коньюктурным певцом и голосом поколений, с фирменной хрипотцой обличающий Кровавого Влада Путина, а в среде сторонников партии власти — он же возносит гимны действующему режиму и пишет сатирические памфлеты на Навального и компанию.

А где же истина? А истина в том, что реальность может быть совершенно не такой, какой она нам мнится. И если всегда держать в голове этот факт — сразу становится понятна недалекость подобных предположений.

В конце концов, армии мертвых не помогут вам убедить живых. И из того предположения, встал бы условный Эйнштейн за условного Путина или нет, никак не вытекает то, какую сторону следует принимать нам самим.

Тесла бы определенно одобрил мою заметку. Ведь как может быть иначе?

PageLines