Currently viewing the category: "Пластиковые окна"

Первое, что настигло меня, когда я переступил порог — разочарование.

Признаюсь, я не ждал многого. Но все-таки в глубине души мне казалось, что в Планирующем зале, в святая-святых законотворческого процесса должно быть чуть больше технологического совершенства. Ну или хотя бы чуть меньше паутины на стенах. Складывалось впечатление, что уборщица просто не предусмотрена штатным расписанием Думы. На столах лежал вековой слой пыли. Большая часть терминалов была выключена, из-за чего на некоторых дисплеях в отблеске ламп холодного света можно было заметить трехбуквенные руны, из разряда тех, что пишут на заборах школьники и патриотично настроенные туристы.

Игорь Сергеевич, похоже, заметил мою реакцию. Он улыбнулся.

— И зачем? — Спросил я.

— Чтобы разрушить последние иллюзии. Я прекрасно понимаю, что у тебя их и так не много осталось, других мы сюда не берем. Однако ты должен до конца осознать, что во всем этом процессе нет ничего, кроме пыли, праха и технологий вековой давности. Иначе ты просто не сможешь выполнять свои обязанности.

— Что ты имеешь ввиду?


Игорь Сергеевич поправил очки и направился к ближайшему терминалу. Пальцем он написал на пыли стола: «гроб, гроб, кладбище…». Последнее слово с моего места разглядеть не удалось, а подходить ближе почему-то не хотелось.

— Я имею ввиду, что для того, чтобы справляться со своей работой, ты должен понимать, что за законотворческими инциативами нет никакой реальной интеллектуальной работой. Нет технологий: биг даты, искуственного интеллекта, нейронных сетей с ненулевой предсказательной способностью — нет вообще ничего, кроме слепой вероятности. Миллиард обезьян с печатными машинками, утрированно. Как только они выдают что-то, похожее на связный текст — здесь появляешься ты. И ты не должен испытывать ненужных эмоций, когда изучаешь реакцию на текст. Не должен думать, что за ним стоит большее, чем те буквы, которые ты читаешь.

— Я и так это прекрасно понимаю. — Возразил я.

— Разумом — да. Но мы уже сталкивались с тем, что люди на твоей должности, не понимая процесса до конца, привносили личностное отношение к закону, как будто его писали настоящие, живые люди со своими целями, мыслями и желаниями. Нет никаких людей. Есть только списанные сервера, выкупленные по дешевке у IBM с программами, написанными третьекурсниками Заборостроительной академии. Поэтому я настоятельно рекомендую пройтись тут, осмотреться, подышать пыльным воздухом и почувствовать, так сказать, весь тлен и запустение.

Поднявшаяся в воздух пыль заставила Игоря Сергеевича чихать.

— Думаю, полчаса тебе хватит. Только постарайся ничего не трогать, здесь все и так на ладан дышит.

С этими словами он вышел из зала и закрыл дверь. Я остался один на один с Машинами. И полчаса, которые было необходимо чем-то занять.

Не знаю, было ли это традиционным обрядом инициации, или произошедшее — личная инициатива Спикера. Размышление над этим вопросом заняло у меня не более 30 секунд, потому что размышлять было особо не над чем. Какая в конце концов разница.

От нечего делать, я начал вспоминать свою учебу в университете. На ум почему-то сразу пришла обзорная работа по принципам стохастического права и вероятностной политике, которую я писал на 4 курсе, сразу перед дипломом. Наверное потому, что я не просто взял первый попавшийся реферат в паблике, а потрудился найти действительно интересную работу. Правда, она была на немецком, поэтому пришлось ее заодно и перевести. Единственное, что я оставил от оригинала — термин, которым в Германии описывается то, что у нас называют «вероятностной политикой».

Volksmengepolitik. Это слово нравится мне куда больше. «Вероятностная политика» звучит так, как будто мы имеем дело с вероятностями из комбинаторики. На самом деле вероятности здесь — это все возможные исходы развития событий. Но, что гораздо более важно — это еще и все возможные причины, которые объединяются в огромные структуры, называемые в институтском курсе «причинно-следственными полями», а в повседневной работе связиста — просто линиями.

Каждая линия представляет собой спектр причин и следствий конкретного предпринимаемого законотворческого акта, называемый у нас точкой. Для получения линии связист размещает точку в паблике и получает фидбек, который анализируется бигдатой… 

Простите, это уже профессиональное, сейчас попробую пояснить чуть понятнее. Для этого вернемся чуть назад по истории вероятностной политики.

Игорь Сергеевич лукавил. Или сам не до конца понимал, как все здесь работает — технологии здесь были, и очень много. С развитием социальных сетей стало очевидным, что возможность получать мгновенный срез общественного мнения представляет огромную ценность. Политические режимы развитых стран, пройдя стадию популистских правительств, не выполняющих свои обещания, стали смещаться в сторону прямой демократии, вынося важные вопросы на специальные площадки для общественных обсуждений. Они и назывались пабликами.

Сначала такие процедуры работали в рамках местного самоуправления, так как не было никакой возможности анализировать весь спектр мнений на федеральном уровне более-менее крупной страны. Однако затем, по мере развития алгоритмов автоматического анализа текста, написанного на естественном языке, появилась возможность кластеризовать мнения, выделять социальные группы, рассчитывать их численность и учитывать мнения тех, кто не имел возможности быть услышанным в классической мажоритарной системе выборов. Процесс анализа мнений в пабликах федерального уровня и стали называть просто и незатейливо — бигдатой.

По мере развития бигдаты стало возможно учитывать не только мнения, но и потенциальные последствия. Прогнозирование большой толпой показывало статистически неплохие результаты — в тот момент и появилось дурацкое российское название «вероятностная политика». Позже, конечно, коннотации чуть сместятся, но изначально, да, это было именно о теории вероятностей. Аналитики и алгоритмы, при всем своем совершенстве, в реальности показывали куда более скромные результаты, поэтому бигдата в паблике стала одним из основных инструментов принятия решений.

Размещая законопроект в паблике, связист создавал точку, от которой в разные стороны шли спектры мнений относительно развития государства в случае, если законопроект будет принят. Из всех возможных векторов развития событий бигдата выбирала самый вероятный, который рассчитывался по несложной, но все же довольно громоздкой формуле, которую я так и не запомнил за все время обучения в универсистете. Таким образом, связист получал вектор и анализировал, соответствует ли он векторам остальных точек.

Дальше оказалось, что применять этот инструмент можно не только для прогнозирования, но и для ретроспективного анализа. Люди с легкостью рассказывали не только о том, чем чревато принятие того или иного закона, но и о том, почему, по их мнению, законотворческие органы выкладывают его в паблик прямо сейчас. Реакцией на какие события он является.

В демократических странах ретроспективный вектор стал орудием контроля народа за деятельностью государства. Его включили в бигдату и вектор стал линией. 

История нашей страны, как всегда, была чуть более интересна. Так и зависнув на стыке демократии и авторитаризма, линии использовались правительством для того, чтобы выбрать самый удобный варинат прошлого, относительно которого проще всего строить героические Мифы. Из всего спектра ретроспективных векторов отбирались те, которые неизменно демонстрировали мудрость и прозорливость действующей власти.

В результате покачивающийся уже было авторитарный режим устоял.

Впрочем, к тому моменту это было не особо важно, потому что анализ линий позволял отбирать правильные точки, приводившие к увеличению уровня жизни у всего населения в целом. Просто у действующей элиты оно росло чуть быстрее.

Впрочем, чуть позже, мы выяснили, что сажать законотворцев за поиск новых точек совершенно бессмысленно, потому что в паблике могут выдать линию по совершенно произвольной, даже написанной на китайском. Так и родилось стохастическое право, основная идея которого заключается в том, чтобы автоматизировать процесс появления точек, просто создавая произвольные законопроекты.

Ну а моей задачей как связиста был мониторинг всего этого процесса.

Дверь щелкнула и в зал вернулся Игорь Сергеевич.

— Вдохновился?

— Ну так, слегка.

— Вот и отлично. Пойдем, покажу тебе твое рабочее место.


Спустя выходные, ровно в 9 утра (самодисциплина — без нее никуда) я достал планшет, чтобы посмотреть, с какими точками мы работаем на этой неделе.

«Всем лицам, с родинками на правой щеке, запрещено подходить к фонарям ближе, чем на 15 метров в будни с 18:00 до 22:00».

Я пожал плечами. Вероятности, мать их.

События, творящиеся вокруг новой части «Звездных войн» оказались ожидаемо интереснее самого фильма. Поэтому я решил немного сдуть пыль с этого блога, на который у меня хронически не хватает времени, и описать свое видение ситуации, с которым, как оказалось, не согласно подавляющее большинство людей, с которыми я общаюсь.

Я не страдаю спойлерофобией, а посему в посте будет невероятное число спойлеров, которые я прочитал на вукипедии еще до просмотра фильма. Если вы не разделяете мою позицию — то посмотрите внимательно на этого вуки и перестаньте читать. Спасибо за понимание.

Вуки как бы предупреждает нас о спойлерах и просит отойти подальше

Вуки как бы предупреждает нас о спойлерах и просит отойти подальше

Самое интересное в фильме — это то, почему он был снят именно таким. Согласитесь, довольно странно, когда в первой части потенциальной трилогии нам демонстрируют довольно невнятный сюжет, созданный с прямым заимствованием идей, сцен и планов классической трилогии даже без поправки на XXI век1. Странно, когда в фильме, выпущенном в 2015 году, мотивация героев отдает нарочито картонной шаблонностью, а развитие характера идет экстенсивным, а не интенсивным образом, с привлечением внешних сущностей.

Сначала по сюжету посмотрим на расстановку сил. К моменту окончания 6 части мы имеем обезглавленную, он не уничтоженную до конца империю и изрядно обескровленную войной повстанческую организацию, а также общий депрессивный фон по галактике. Джедаи кончились вместе с ситами. Прошло тридцать лет.

На фоне происходящего претензии к Драйверу и его герою сразу же снимаются. Многие зрители, как мне кажется, путают отношение к актеру с отношением к персонажу, которого он играет. Конечно, типаж у Рена вызывает исключительно презрение с легким налетом брезгливости — эдакий сит-неудачник, который смотрится хорошо только на фоне того, что других ситов в галактике практически нет2 и только до тех пор, пока не встречает отпор. Отпор ему дает девочка, которая еще вчера вообще ничего не знала о своих способностях, что ставит способности самого Рена под вопрос.

Рен — слабак, ничтожество и тряпка. Прозябающий в тени Вейдера, он не способен в принципе даже приблизиться к его уровню. Он молится на его шлем (а молитва — это признак слабости, смятения, замешательства, чего угодно, но только не воли и решительности), он убивает собственного отца хитростью и обманом, теряя контроль над собой сразу после проишествия, в результате чего его ранит вуки из своего лазерного арбалета — немыслимо для могущественного сита, но совершенно объяснимо для Рена. Конечно, его вводят как могущественного злодея, как фигуру уровня Вейдера, но уже в первые полчаса становится очевидно, что злодей из него совершенно никудышный, когда генерал Первого Ордена ставит его на место, и Рен утирается.

Рен — совершенно проходная, ординарная фигура в мире Звездных Войн. И Драйвер прекрасно справился с ролью, сыграв своего рода мальчика-мажора, которому папочка дал денег на бизнес, а тот купил черный гелик и застрял в ближайшей канаве. Рена непрерывно опускают все кому не лень, и это нормально, потому что главный действующий в фильме злодей — это Сноук3, а видимая фигура — генерал.

Кровь Вейдера в жилах Рена разбавлена водой на 90%.

Впрочем, сейчас фигура Сноука примерно аналогична фигуре Йоды из классической трилогии. Понятно, что в нем что-то есть, возможно какое-то могущество, однако оно никак в фильме не показано. В классической трилогии это было связано с ограничениями технологии: тяжело прыгать в костюме чебурашки. В новейшей же4 Сноук скорее всего будет выведен на передовую в последующих частях.

Претензии к фактологической части и мотивации нельзя назвать обоснованными в силу того, что вселенная звездных войн по сути своей является не сай-фай вселенной, а фентези, фактически сказкой, а значит изначально неверифицируема. Никто не ругает сказку «Иван-царевич и серый волк» за отсутствие у героев мотивации и противоречивый мир, и здесь не надо.

Что касается претензий к сюжету, то они, безусловно, оправданы с точки зрения старых фанатов саги. Фактически им показали компиляцию из лучших моментов классической трилогии с поправкой на технологии. Да, выглядит зрелищно. Но очевидно, что, к примеру, план “фронтальный вид на пилота из истребителя” уже немножечко устарел и сейчас смотрится крайне архаично, а битвам недостает масштабности. По сюжету это обусловлено именно тем, что мы фактически видим перед собой уже изрядно обескровленные противоборствующие стороны, а по замыслу, судя по всему, нам и хотели показать именно это — повторение того же, что мы уже видели.

Причина? В общем, очевидно, что возрождение вселенной — задача довольно ответственная, и мы вступаем на территорию high risk high reward. Непонятно, как новые сюжетные ходы будут восприняты фанатами, с учетом того, что фильм еще перед выходом обзавелся негативным фоном, связанным с передачей франшизы Диснею. Ругали все: и световой меч особой конструкции, и негра в главной роли, и негра в армии, как тогда казалось, клонов, и уши Микки-мауса, торчащие из каждого кадра трейлера. В итоге создатели фильма решили минимизировать риски и показать зрителю то, что он уже видел. Такая форма поглаживания, мол, смотри, мы уважаем твои интересы, а потому мы сделаем новый фильм максимально стилистически и сюжетно приближенным к классической трилогии. Сюжет не самостоятелен, он является по сути месседжем о признании армии фанатов и их притязаний на вселенную и нужен только для того, чтобы разряренные поклонники не разнесли в щепки павилионы Голливуда.

Для них же — приглашенные звезды. Сомневаюсь что ненышнему зрителю интересно было бы смотреть на постаревшего и обросшего брюшком Хана Соло, бабушку Лею и бомжа Люка. Тоже элементы месседжа. По факту весь фильм — это не кино в привычном понимании, это классическое medium is message, своего рода документ, обосновывающий притязания Диснея на вселенную и выставленный на поругание фанатов. Это та самая демократия, которой так не хватает в российских реалиях, но призывающая голосовать не только рублем, но и рецензией.

В итоге очевидно становится, что фильм снимался именно в расчете на то, что неофиты схавают за счет зрелищности, а старички за счет поглаживаний. С учетом того, что впереди нас ждет еще две части, Диснею совершенно не выгодно отталкивать ни тех, ни других, и задачи срубить максимальную кассу именно на этом фильме у них не было, они работали на перспективу.

Получилось у них это или нет? Вопрос пока открытый. В первый уикэнд фильм собрал ошеломляющую кассу, но это было очевидно при любом раскладе. Сарафанное радио скоро разнесет информацию о фильме по остальным потенциальным зрителям и мы увидим хвост кассовых сборов, по нему и можно будет судить об успехе. А успех не вполне очевиден, но все-таки это скорее «да», чем «нет». Отзывы критиков умеренно осторожные, количество людей, которые говорят «да, это хороший фильм» больше, чем тех, кто утверждает, что это полный треш и зачем он вообще на это пошел. Такой умеренно положительный фон — пожалуй, лучшее, на что могли рассчитывать создатели. И, судя по всему, на это и был расчет, получив легитимность действий в глазах фанатов, они смогут развернуться и в последующих частях мы все-таки увидим новые истории в знакомой вселенной.

Ну а негр… а что негр? Был бы он белым, никто бы и внимания на него не обратил. Нормальный актер, претензий к нему нет.


  1. Огромная Звезда Смерти В Десять Раз Больше Предыдущей 

  2. А в фильме кроме Сноука, личность и возможности которого остаются под вопросом, нам больше никого не показывают 

  3. Который, очевидно, и сам не рад неказистости своего ученика 

  4. Можно я так ее буду называть? 

Перед нами аккаунт свежевылупившейся звезды Инстаграмма. Естественный макияж, кормящий команду стилистов из пяти человек, легкая небрежность в одежде, созданная лучшими имиджмейкерами, расслабленная, естественная поза — результат многих лет хореографических практик. На фото девочка только проснулась, но выглядит такой свежей и лучезарной: потребовалось сделать более двух сотен фото для достижения именно этого эффекта. Она утверждает, что счастлива, потому что хештеги #ChristianDior и #happy повышают продажи на 1,5% по мнению маркетологов именитого французского дома моды.

Завтра все изменится. Завтра подписи под фото станут иными. Разоблачающими. Раскрывающими подноготную бизнеса, построенного на эмоциях людей. Мы искренне будем сочувствовать девочке, которая устала от того, что ее жизнь не имеет никакого отношения к тому образу, который она создает, потому что на секунду нам покажется, что мы видим ее настоящей. Живой. Со всеми проблемами, недостатками, ошибками, как у нас самих. Эта волна ударит нас в самое сердце и мы на секундочку даже забудем о том, что она уже много раз кричала „Волки!“ тогда, когда никаких волков не было.

Мы на секундочку забудем о том, что отказ от общепризнанных паттернов, протест против Системы является такой же частью Системы, как и все остальное. Что показная искренность неплохо продается за твердую валюту. Куда лучше, чем опостылевшие всем идеальные фоточки идеальной жизни, заставляющие нас чувствовать себя пылью на подошве стильной босоножки и трогательным ножичком пытать свою плоть.

Аскеты нового поколения. Изнеможденные йоги с живыми, горящими глазами, способные завязывать члены узлом. Они тоже утверждают, что счастливы, но мы не можем знать, искренне ли. Возможно это результат недоедания, последняя галлюцинация перед забвением, милостливо даруемая умирающим мозгом.

Но если им действительно ничего не нужно, почему они берут деньги за свою Истину?

Свет ослепляет не хуже тьмы. Миллион горящих маяков ничем не лучше их отсутствия.  И даже если ты чудом достигнешь одного из них,  поднимешься на самый верх к рокочущему пламени и коснешься его обледенелыми пальцами, то все равно обречен на страдания.

А вдруг иные маяки лучше?

А вдруг под тем, соседним, который всего в нескольких минутах пути отсюда, карнавал. Счастливые лица, вкусная еда, беззаботность и праздность. Ты представляешь эту картину и внутри все начинает клокотать. Пятьдесят ступеней, сто, двести, открытая дверь — и ледяной буран, за стеною которого не видно ничего, кроме робких огоньков. Отправиться ли в новый путь? Сомнения начинают грызть, словно древоточцы подгнившую доску. А вроде и здесь неплохо. Вдруг иные огни иллюзорные?

Холодные.

А если холодные все, и ты обречен метаться от одного маяка к другому, не находя покоя? Всякий раз оставлять за спиной десятки лет жизни, отправляясь в новое, самоубийственное путешествие только для того, чтобы осознать, что снова пришел не туда.

А за спиной остается распятый бог, нависает над вами своим израненным телом. Он не обещает вас счастья, он говорит лишь о том, что ваши страдания будут не так велики, как могли бы быть, если вы примете его всем сердцем. Он погасит все остальные маяки, оставив лишь один, самый дальний, дорога к которому лежит через многие сотни миль ледяных пустошей. Его тусклый свет еле-еле пробивается через бесконечную бурю, но по крайней мере он один.

Но вы по-прежнему не знаете, так же ли холоден его свет, как и у всех остальных.

Но когда другие люди приходят, чтобы свалить нависающий над миром крест, вы прогоняете их. Потому что только он способен погасить иные маяки. Да, возможно, среди тех, что он гасит есть настоящий, пламя которого способно отогреть замерзшую плоть. Но нет никакой надежды его найти среди мириадов других.

И вы меняете иллюзорное счастье на реальную определенность.

Это так легко — закрыть глаза и считать, что реальности не существует. К сожалению, реальность — единственное, во что мы верим настолько сильно, что просто не можем игнорировать ее.

Она сидела на краю кровати, стыдливо прикрывшись одеялом. Поникшие плечи, опущенная голова, робкие всхлипывания: она плакала.

— Ты в порядке?

Все это было совершенно нелогично. Казалось бы, зачем прикрываться от того, кто уже увидел все? Зачем задавать вопрос, ответ на который очевиден? Увы, рациональность никогда не была нашей сильной стороной. В сложные моменты мы ведем себя крайне странно, пытаясь в череде непонятных ритуальных действий сохранить хотя бы остатки былого, не тронутого разрухой мира.

Особенно остро это чувствуется тогда, когда пыль за спиной еще не осела, а грохот осыпающихся камней продолжает эхом гулять по окрестностям.

Она не ответила. Может быть, того требовал ее ритуал. Или просто пыталась забыть хотя бы на секунду о его существовании. Это же так просто — не замечать несущийся прямо на тебя с огромной скоростью автомобиль. Вроде как пока его не видишь, он тебе совершенно не угрожает и можно жить дальше в блаженном неведении.  До того момента, как реальность не внесет свои коррективы в твой внутренний мир.

Реальность всегда оказывается сильнее.

Он робко дотронулся до ее плеча. Она вздрогнула и испуганно отстранилась.

— Почему я это сделала?

Он молчал. Ему и не требовалось отвечать, она задавала этот вопрос сама себе. И не находила в себе ответа.

— Что не так?

— Все не так! — робкий плач превратился в истерику. Лицо исказилось в гримасе, одеяло упало на пол. — Почему, черт побери, ты это со мной сделал? У меня вообще-то есть парень, у нас замечательные отношения, мы давно вместе и вскоре собирались пожениться, а теперь… теперь… — она закрыла лицо руками и зарыдала. — Как мне теперь жить с этим?

Он не знал, что говорить, но почувствовал в ее голосе обвинения. Шестеренки пришли в движение и древний механизм ожил — мужчина пошел в атаку. Спокойно и уверенно, хотя и чуть напряженно, как могучий воин перед лицом превосходящего числом противника.

Перед лицом противника, которого невозможно победить в бою, но можно хотя бы героически погибнуть в попытке отстоять свою свободу.

— В чем ты обвиняешь меня? Я не знал ничего о том, что у тебя кто-то есть, ты мне не говорила. Я не принуждал тебя ни к чему, не настаивал — ты могла отказаться в любой момент. Это было твое решение.

Вероятно, если бы он взял вину на себя, даже если бы это было неправдой, ей было бы проще. Она, конечно, умом все прекрасно понимала бы, но так легко обмануться сладкой иллюзией, если ты всем сердцем сам этого хочешь.

Вместо этого — удар прямо в открытую рану.

Она резко вскочила и стала торопливо натягивать на себя разбросанные по комнате вещи. Даже в темноте это не заняло много времени.

—Прости, но я не могу отпустить тебя в таком состоянии. — Мужчина преградил ей путь уже у входной двери.

— Да ты… —в ее голосе был металл, а на лице читалась ненависть. — Пусти меня! Я сейчас позвоню своему парню,  и ты будешь собирать выбитые зубы сломанными руками.

Она торопливо начала копаться в сумочке. Было в этом жесте что-то неуловимо театральное.

— И он точно все узнает. Возможно, он даже тебя простит. И дальше вам придется с этим жить. Ты уверена, что у вас получится? Я вижу пока только, что даже у тебя самой не очень получается.

— Хватит уже издеваться надо мной! — Она швырнула сумку, от чего половина содержимого разлетелось по коридору, села на пол и снова зарыдала.

Он сел рядом, чуть сбоку. Обнял ее. Спокойно, как-то по-дружески. В этом жесте не было ничего, кроме сопереживания и желания помочь. Видимо поэтому она не отстранилась, как раньше.

— Чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы ничего этого не было. — сдавленным голосом ответила она.

— Хорошо. — спокойно сказал он и взял ее за руку.

Реальность помутнела. Словно неведомая сила толкнула ее в грудь и потащила за собой в глубокую бездну. Прошлое, будущее — все смешалось в один грязно-серый комок, пугающий своей незавершенность. Сколько это продолжалось, она не понимала, само понятие времени потеряло всякий смысл. Она закрыла глаза и закричала от ужаса, но поняла, что не слышит даже собственного крика.

Шум в ушах успокоился. Девушка открыла глаза. Предметы приобрели привычные очертания, а цветам вернулась яркость. Они стояли на улице недалеко от его дома. Было светло, хотя солнце уже клонилось к зениту. Прямо как в тот момент, когда она только собиралась идти к нему.

Ее сердце билось так сильно, словно пыталось выскочить из груди. Он стоял прямо напротив нее.

— Что произошло? — шокировано спросила девушка.

— Я сделал так, что ничего не было. Прямо как ты хотела.

Глаза девушки расширились.

— Это какой-то фокус?

— Возможно. Ты можешь сама в этом убедиться, если заглянешь в свой телефон. Дата и время. Сообщения от друзей. Посты в социальных сетях. Сейчас мы идем ко мне, чтобы ты совершила ошибку, о которой впоследствии будешь жалеть. Ты помнишь, что дальше произойдет, для тебя это прошлое. Но не здесь. Здесь это только вероятное будущее, которое ты можешь изменить.

— То есть мы что, вернулись назад во времени?

— Ну, грубо говоря, да.

— Это же невозможно!

— Я не буду тебя разубеждать.

— То есть, ты хочешь сказать, что мы с тобой не спали?

— Какого ответа ты хочешь? Того, с которым ты сможешь счастливо жить дальше, или правдивого?

Девушка задумчиво посмотрела на небо.

В сумке (откуда у нее на плече оказалась сумка?) раздалось жужжание телефона. Подруга писала, что плохо себя чувствует и не сможет завтра прийти на встречу. Она уже писала это три часа назад, в тот момент, когда они шли к нему домой…

— Я запуталась. Я совершенно не понимаю, что происходит. Давай правду.

— Хорошо. Правда в том, что есть несколько реальностей. Их много, по одной на каждого человека, строго говоря, но мы не будем так считать, это слишком сложно. Одна из них — та, в которой мы познакомились, переспали и вернулись назад во времени до того момента, как случилось непоправимое. Это наша с тобой реальность, она существует только для нас. Вторая — общая для всех остальных, в которой мы познакомились и идем ко мне в гости, но непоправимого пока не случилось. В твоей реальность ты изменила своему парню. В общей — ничего еще не случилось.

— Что значит “в моей”? Реальность одна, на то она и реальность.

— Реальность у каждого своя. Мы все живем внутри своей головы. То, что с тобой произошло, для всех остальных ничем не отличается от фантазии. Вроде как мы с тобой шли ко мне, по пути ты нафантазировала секс со мной последущим сожалением и возвратом назад во времени. И только ты понимаешь, что это не фантазия, потому что пережила это непосредственно.

— То есть, я ему изменила?

— В своей голове — абсолютно точно. Насколько это для тебя реально, решать уже тебе самой. Иллюзии могут казаться очень реальными, оставаясь при этом иллюзиями. Их не видит никто другой, но тебе нет до этого никакого дела, ведь они есть в единственно существующем для тебя мире — в твоем собственном мире.

Снова зазвонил телефон — другая подруга просила уточнить место встречи.

Когда девушка подняла голову, парня уже нигде не было. Она стояла посреди дороги совсем одна. Мимо спокойно проходили люди, идущие по своим делам. Никто не обращал на нее никакого внимания.

Она не помнила, как добралась до дома. Все было настолько странным, необычным, что привычная ей реальность просто рухнула как карточный домик.

Осталась только та, которая называется “ее”.

Она взяла в руки телефон.

“Нам очень надо поговорить, пожалуйста, приезжай.”

Как-то раз я написал на фейсбуке пост. Уже не помню о чем. По-моему, это была фотография моего котика со смешной подписью. Или цветочка. Или истощавших от голода детей Освенцима, не важно. В общем, пост о чем-то милом и совершенно нейтральном.

Написал, значит, пост, и пошел на кухню, за чаем.

Вернувшись, я обнаружил в комментариях к посту людей. Много людей, я столько даже на улице никогда не видел. Они сидели в комментариях, активно общались между собой, о чем-то спорили, но все сходились во мнениях, что я мудак.

Это было странно, с чего бы мне быть мудаком?

Я подошел к зеркалу. Нет, вроде, нормальный человек, на мудака даже капельку не смахиваю. Я сто раз мудаков видел, у меня на работе этих мудаков просто жопой жуй, мудак на мудаке сидит и мудаком погоняет, куда не плюнь — в мудака попадешь. А я не такой. И чай у меня вкусный, я его покупаю в элитном магазине, завариваю по книжке и пью без сахара, ведь только мудаки пьют чай с сахаром.

Нет, определенно я не мудак.

Я залез в комментарии и объяснил людям, что они не правы, и что я далеко не мудак. Предложил зайти в гости и попробовать мой чай, разве мудаки могут такой вкусный чай заваривать? Не, они же только ягу под забором пьют и тазы обсуждают, а у меня тут высокая культура. Даже книжки в шкафу есть. Три или четыре, не помню. Я их, конечно, не читал, но ведь мудак даже и не задумается над тем, чтобы книжку купить. Тем более, что в шкафу у меня не какой-нибудь мусор типа Донцовой, а вполне себе модный Минаев.

Но люди меня не слушали. Они продолжали утверждать, что я мудак, причем после моего появления начали делать это с удвоенной силой. Прямо в лицо, так сказать.

Я задумался. Ну не может быть такого, чтобы ни с того ни с сего меня мудаком назвали. При том, что я же не мудак, а значит это наглая ложь. А когда куча людей собирается вместе, чтобы лгать другим людям, это называется пропаганда, я уже знаю. Следовательно, люди в комментариях — пропагандисты, наймиты какого-нибудь госдепа, призванные расшатать мою нежную душевную организацию, чтобы я не мог дальше служить на благо родины.

Я улыбнулся. Мудак не смог бы дойти до столь неочевидной мысли, пройдя таким нетривиальным логическим путем. Соответственно, я решил высказать эту мысль странным комментаторам, понимая, что после такого глубокого суждения все их подозрения разом отпадут.

Я высказал. Но обвинения посыпались с утроенной силой.

Это было совершенно логично с их стороны. Ведь они наймиты госдепа, а значит обязаны гнуть свою линию даже под угрозой разоблачения. Соответственно, все что мне необходимо — это отстраниться от дискуссии, тогда разумные люди увидят мои логические аргументы и их беспочвенные обвинения, встанут на мою сторону и силы добра восторжествуют, как и полагается.

С этой счастливой мыслью я и ушел гулять. Отключив на всякий случай уведомления от фейсбука, чтобы не мешали.

Вернувшись домой, я обнаружил новых людей. Они тоже заявляли, что я мудак, а вот защитников видно почему-то не было. Силен госдеп, силен! Надо было смотреть в реальном времени, наверняка эти сволочи договорились с Цукербергом и трут все позитивные комментарии, чтобы у людей складывалось мнение, что я действительно мудак. Ведь миллион мух не могут ошибаться.

Но откуда столько людей? Неужели моя скромная персона кому-то вообще может быть интересна? И тут меня озарило — это все боты! Живым людям же всегда есть чем заняться, они же могут путешествовать, ходить по выставкам, читать книги, играть музыку и вообще вести активную жизнь. Им сто пудово не будет интересно сидеть в унылой социалочке и рассказывать какому-то незнакомому человеку, что он мудак.

Я решил озвучить и эту нетривиальную мысль, после чего следить за развитием событий, делая скриншоты по мере появления нормальных комментариев, чтобы никакие Цукерберги, проплаченные госдепом, их не стерли.

Шло время. Хвалебных комментариев почему-то не появлялось, зато недоброжелателей у меня прибавлось. К ним подключились и мои друзья, наверняка их взломали, ведь не могут же мои друзья считать меня мудаком. Они сейчас наверняка сидят и рыдают в бессильной злобе, желая написать хвалебный комментарий, да вот только злые хакеры лишили их этой возможности. А все ради того, чтобы выставить меня мудаком перед целым миром.

И тут мне в голову пришла шальная мысль. А уж не мудак ли я на самом деле? Ну в самом деле, столько людей собралось и рассказывают мне, что я мудак, может стоит задуматься.

Но я быстро отмел эту мысль. Так только мудаки думают, а я-то точно не мудак. Это все госдеп, Цукерберг и хакеры. Да, именно так. И только мудак будет думать иначе.

Удивительная вещь. Открываешь с утра соцсеть, видишь свежую порцию счастливых фоточек, выложенных старой подругой, решаешь ей написать с корыстной целью вытащить куда-нибудь пообщаться, дабы она своей лучезарной улыбкой и жизнерадостностью подняла слегка настроение, а в разговоре выясняется, что она уже третий месяц лечится от депрессии и вообще у нее все настолько плохо, что она старается ни с кем не общаться лишний раз, потому что боится разрыдаться на людях.

Выложивший свежий пост на тему “денег нет, работы нет, здоровье подорвано, помогите кто чем может” фотограф получает удивленный комментарий от постоянного читателя его блога — как же так, мол, такой классный блог, столько талантливых работ, думал что вы самый успешный и счастливый человек на свете, а тут на тебе, как из ушата окатили.

Довольная улыбающаяся пара, на всех фотографиях вместе, смотрят друг на друга влюбленными глазами. Год, второй, третий. Развод. Проходит молчаливо, только внимательный заметит изменившийся (тихо, без нотификаций) статус семейного положения.

Да и я сам получив от одной подруги, с которой давно не общался, вопрос “как твоя вторая половинка” ответил, что мы уже больше года как расстались, и получил недоумевающие глаза. Еще бы, мы почти не общались последнее время, а я как-то не заострял на этом внимания. В конце концов, это мое дело, с кем я коротаю вечность.

А потом так и получается: заходишь ты в ленту своих трех сотен любовно собранных друзей (из которых более-менее близко знаешь дай Б-г десяток) и видишь счастливые лица, интересные места, прикольные события. Зарабатываешь неврозы — у остальных ведь все хорошо, один ты неудачник.

Но остальные тоже страдают, просто так же, как и ты, не очень любят посвящать в свои страдания малознакомых окружающих. Мужчины не плачут. Кому надо, тот сам позвонит, узнает, спросит. Кому надо, можно рассказать лично, без лишних ушей. Публичная депрессия — скорее исключение, чем правило, признак того, что кого надо у человека просто нет, вот он и выливает свою боль в публичное пространство, в надежде хотя бы на капельку сочувствия от малознакомого человека. Эрзац сочувствия существует на одном публичном пространстве с эрзацом радости. Где-то рядом, прямо между эрзацем мудрости и эрзацем успеха.

Появляются новые потребности. Например, привести свой публичный образ в соответствии с заданными нормами. А заданные нормы определяются обществом, тем неявным публичным договором, который требует от нас помещать на свои стены признаки успеха и счастья. Ты начинаешь это делать и не замечаешь, как теряешься в созданной для других иллюзии. Идешь на очередную выставку только для того, чтобы выложить десяток фоточек. Едешь в другую страну только чтобы написать отчет о поездке. Пытаешься сделать стартап только потому, что “работа на дядю” сейчас не в тренде.

И за всем этим совершенно забываешь то, что нужно тебе самому.

Жить для себя на проверку оказывается гораздо труднее. Гораздо труднее, чем заработать миллион или эмигрировать. Потому что помимо отделения зерен от плевел, выбрасывания на помойку всего того, что не твое, нужно еще и перестать оглядываться на других. Перестать пытаться казаться лучше в их глазах. Перестать держать рядом с собой людей, у которых совершенно иные жизненные ценности.

И перестать говорить себе: “нельзя так жить”. Можно. Кто вам запретит?

Ну, разве что уголовный кодекс.

На пути оказывается множество препятствий. Когда ты занят социально одобренными действиями, тебе гораздо проще найти себя в обществе, в котором таких как ты — миллион. Вы все спрятались за масками и в этом увлекательном представлении играете свои роли. Так тоже можно жить, всю жизнь отыгрывая персонажа, в определенный момент ты даже сроднишься с ним и перестанешь испытывать дискомфорт. И это простой путь, гораздо быстрее, чем любой другой, он приведет вас к счастью.

Вот только счастье это будет не ваше, а того персонажа, что вы так натужно играли все это время.

Напротив, ты настоящий скорее всего будешь один. Просто в силу того, что каждый человек одинок от рождения и до смерти. Найти еще одного такого же — чудо. В вашей жизни такого чуда не будет. Да и счастья вам никто не гарантирует.

Так стоит ли вообще идти по этому пути? Стоит ли вообще искать что-то внутри себя, ведь вроде и так все неплохо?

А это уже не мне решать.

В конце концов, поиск собственного пути сейчас тоже социально одобренный тренд.

— … и я никогда на самом деле не понимал, что же толкает людей на протест против системы, если они погружены в нее 24 часа в сутки.

Молодой парень ухмыльнулся. Его круглые очки и неаккуратная стрижка делали его слегка похожим на Гарри Поттера. Сходство было бы идеальным, если бы не усы.

Его собеседник, бритый мужчина, довольно худой, но все равно похожий на скинхеда из безумных 90-х, открыл портсигар и вытащил оттуда самокрутку. Покрутил ее в руках, размял, поднес ко рту, но прикуривать не стал, уставившись на компанию подростков чуть поотдаль.

— Не совсем, — иронично заметил он — Рыба может протестовать против чего угодно. Против водорослей, моллюсков, других рыб, но не против воды. Рыба живет в воде. Она погружена в нее, все, что вокруг нее есть — это вода. Так же и люди, они идут не против системы, а против каких-то элементов, которые выглядят ее частью, но на деле всего лишь антураж. Вон, посмотри на ту компанию.

Через пару скамеек, на противоположной стороне аллеи, тусовались какие-то неформалы. Длинные волосы, темная одежда, странная атрибутика. В общем, полный набор стандартных неформальских штампов.

— Все как всегда. Они пытаются не  быть частью целого, но в действительности это просто шаг в сторону. У них другая одежда, кстати, у всех  практически одинакова, другие прически, похожие друг на друга, другая музыка, одна на всех. — подытожил он.

— То есть ты хочешь сказать, что это и не протест вовсе? — удивился Гарри Поттер.

Один из неформалов заметил странную компанию, встал, и направился к ним.

— Естественно, нет. Просто другая сторона обыденности. Вроде как все носят белое, а мы носим черное. Все носят одежду, а мы  будем ходить без одежды. Все ведут здоровый образ жизни, а мы будем курить, бухать и заниматься прочими непотребствами. Простое отрицание не дает выйти за рамки, оно просто перемещает тебя на противоположную относительно полюса сторону.

Скинхед потянулся было за зажигалкой, но его прервал подошедший неформал.

— Сигареткой не угостите? — Каким-то заискивающе-жалобным тоном спросил он.

Парень с бритой головой склонил голову вбок и, слегка улыбнувшись, прищурился.

— Угощу, но только в ответ на вопрос.

— Ну, спрашивайте. — слегка удивленно сказал парень.

— Зачем все это? Одежда, атрибутика? Что это означает?

— А то сами не понимаете. Вы же тоже не из этих… как их там… слово умное было. — парень слегка смутился.

— Конформистов?

— Да, вроде. Вот, вы все знаете.

— Допустим. Но мне интересно, что считаешь ты.

— Ну, типа как, в этом мире заправляет быдло, а мы не быдло, поэтому мы стараемся держаться вместе и одеваемся так, чтобы могли узнать друг друга и понимать, кто нормальный, а кто нет. — он кинул взгляд на Гарри Поттера, его слегка передернуло, поэтому он торопливо добавил — Ни в обиду никому будет сказано.

— А если, например, какое-то быдло, как ты выражаешься, оденется как ты, он сразу станет как ты?

— Нет, конечно, он же слушает другую музыку, смотрит другие фильмы, живет по-другому, вообще все делает по-другому. Ему даже в голову не придет так одеться, он слишком глуп  для этого.

— Ты чего там застрял? — раздался голос откуда-то из  недр неформальской компании.

— Макс, пять сек, ща стрельну сигаретку и подойду. — крикнул парень в ответ.

— То есть это все не просто так, это своего рода протест, да?

— Почему «своего рода»? Протест и есть. Мы показываем людям, что можно жить по-другому, слушать нормальную музыку, одеваться в нормальные шмотки. Они же все одинаковые. А мы другие.

— Тоже все одинаковые, только по-своему?

— Мы разные. Просто быдлу кажется, что это не так. Я слышал, что так у европейцев с китайцами дела обстоят, вроде как они все на одно лицо для них. И наоборот.

— Ладно, держи, я все понял. — скинхед протянул ему портсигар. Буркнув «спасибо», парень удалился к своей компании.

— Вот видишь, — заметил он, — он и сам толком не понимает, что делает. Какой-то протест, какие-то «другие». Они не другие. Если человека перевернуть с ног на голову, он останется человеком, просто перевернутым с ног на голову. Он не станет от этого процесса чем-то совершенно иным.

— То есть ты утверждаешь, что настоящий протест невозможен? — удивился Гарри Поттер.

— Почему же? Возможен, конечно. Просто выглядеть он будет совершенно иначе. Настолько иначе, что ты даже и не  поймешь, что это какой-то протест. Ты вообще ничего не поймешь. Подумаешь, что происходит какая-то чертовщина. Не сможешь это описать, проанализировать. Ну, вроде как, если бы какой-то человек в один прекрасный момент научился видеть ультрафиолет. Он бы видел цвет, но не смог бы его никому передать, потому что в языке нет таких слов, которые описывали бы то, что никто кроме него не видит.

— Ты опять завел свою шарманку?

— Нет, я не о квалиа. Я о восприятии. Настоящий протест не выглядит как протест. Он больше похож на самоубийство, хотя самоубийством не является. Рыба выпрыгивает из воды, отращивает ноги и идет питаться травой. Вокруг нее больше нет воды, она дышит воздухом. А другие рыбы не способны это осознать, потому что даже не знают, что такое воздух.

— А потом рыбы-ученые начинают изучать поверхность, проводить анализы, все понимают…

— И все равно не могут ощутить, каково это — иметь ноги и дышать воздухом. Вроде как мы можем проанализировать, каким мог бы быть групповой интеллект, но совершенно не способны ощутить это.

— Хватит о квалиа.

— Да не о том я, черт побери! — скинхед злобно затушил бычок о край урны. — Хочешь, продемонстрирую тебе наглядно, как выглядит настоящий протест?

— Я весь во внимании.

Перед скинхедом появилась дверь. Обычная такая дверь, с косяком, слегка щербатая, с латунной ручкой и петлями.

Он встал, медленно подошел к двери, открыл ее. За дверью была абсолютная чернота.

— Примерно так. — бросил он и шагнул в дверной проем.

Захлопнувшись за спиной скинхеда, дверь растворилась в воздухе.

Фемосный компоузер Йохан Бак, хау южуально, эрлевым монингом волкал он шейдной аллее. Сан шайнил вери брайтло энд Бак филал эрселф перфектно.

Саденлево, хи стамбланулся ин рок.

— Еб твою в сральник! — свернул Бак, беказово хи ваз вери полайтный энд сверался онлево он форейновых ленгвиджах.

«… в принципе, все мы прекрасно понимали, чем это должно было закончица. Никто и не пытался спориц на эту тему, все мы единогласно принимали грядущий упадок. Да, пути преодоления кризиса предлагалис  самые разнообразные, однако их объединял один общий принцип — необходима немедленная, возможно даже взрывная либерализация экономической модели. Иначе грядущая стагнация полностью погребет под собой даже те иллюзорные достижения, которые еще осталис у нашей страны.»

Павел откинулся на спинку кресла и внимательно перечитал последний абзац. Через пару секунд он, нахмурив лоб, резкими движениями перевел курсор на пару предложений назад и дописал небольшое примечание, сразу после фразы «никто и не пытался спорить»: «конечно, я имею ввиду людей разумных».

Еще примерно минуту у него заняло прочтение всего текста только что написанной заметки. Павел крайне редко писал на политические темы в своем блоге, так как было очень легко оступиться и «попасть на кофемолку» — так с легкой руки какого-то несчастного прозвали принятый десять лет назад закон, приравнивающий при соблюдении некоторых условий блогеров к СМИ. Закон требовал соблюдения фактологической чистоты. И, хотя, применялся он крайне избирательно, все же люди старались лишний раз не дразнить гусей.

Перед публикацией Павел привычно нажал на кнопку «Do Patriotic». Корректор добавил приставку «не-» к слову «иллюзорные». Затем, заменил «прекрасно понимали» на «догадывались». Под нож попало и выражение «все мы», вместо него появилась обтекаемая формулировка «многие мои знакомые». «Должно» превратилось в «могло», «грядущий упадок» стал «потенциальным», а «кризис» — «возможным». Еще несколько правок завершили шлифовку текста, а в конце появилась метка корректора — фраза «Величайшей державе в мире — вечная слава». Теперь свободные наблюдатели не имели не малейшего повода придраться к нему, а значит, текст можно было смело публиковать.

«Патриотический язык» появился как паритет между действиями власти и пользователей Сети. Поговаривали, что используемые в нем правила настолько сложны, что никто не в состоянии использовать его свободно, без автоматики. «Вчера я написал в своем блоге „хромой мудак“, а корректор заменил его на „бывший Президент России“» — истории, подобные этой, рассказывали на встречах многие знакомые Павла. Небольшой скрипт-кодировщик подключался к семантическому анализатору Compreno, анализировал текст на опасные формулировки и заменял на более обтекаемые, а плагин-декодер являл исходную авторскую мысль читателю в первозданном виде. Конечно, при таком подходе стороннему читателю, не имеющему плагина кажется, что всю Сеть заполнили исключительно консерваторы-великодержавники, восхваляющие государственную власть и все ее, даже самые спорные, решения, но Павел, как и остальные, не слишком заботился об этом, справедливо полагая, что вчерашние телезрители Центрального канала — не слишком богатая интеллектом группа, а значит метать бисер перед свиньями, рискуя своей головой, не очень уж дальновидно.

Закончив с текстом, Павел закрыл вкладку своего блога и открыл башорг, чтобы немного отвлечься. Но он не успел прочитать и двух цитат, как раздался резкий звук пришедшей эсемески.

«Бегом на ман ежку, тут песец» — высветилось на экране телефона.

Павел знал о сегодняшнем митинге, но решил не идти на него, полагая, что он, как и все предыдущие, закончится очередным никчемным катанием в автозаках. Игорь, который только что и прислал эсемеску, был радикально не согласен в этом с Павлом и посещал каждый народный сход, за что уже дважды был уволен и теперь перебивался заработками на неквалифицированных должностях. Однако, обычно сообщение от него приходило ближе к вечеру и было совершенно иного содержания. Последний раз, около полугода назад, он написал «еду в Магадан». И никогда до этого он не звал Павла с собой, с горечью и сожалением принимая его позицию.

Что-то случилось. Павел набрал номер друга, но вместо гудков услышал записанный голос, вещавший о возможности оставить сообщение. Еще две попытки привели к аналогичному результату. Звонок общему знакомому Павла и Игоря, Семену, который тоже старался участвовать в «народных волнениях» также остался без ответа. Затем он набрал еще несколько номеров из своей записной книжки, пытаясь дозвониться до людей, которые могли бы быть в центре, и каждый раз на другом конце провода его встречал равнодушный автоответчик.

Щелкнув в браузере на вкладку с Твитором, Павел почувствовал, как душа его уходит в пятки. Несколько последних твитов, которые отобразились в ленте, трактовались однозначно — началось, а мелькающая ошибка обновления ленты красноречиво говорила о том, что началось вполне конкретно, и все средства связи уже заблокированы.

Быстро проверив основные каналы, Павел убедился в этом факте. Все, что было неподконтрольно государственной машине, было заблокировано, а остальные, в основном сугубо отечественные сайты, являли собой привычный образец политической безмятежности.

Телефон еще ловил, но Павел не был уверен в том, что это хоть что-то значит. Накинув легкую куртку, он выскочил из дома, по пути отправив несколько сообщений своим знакомым. Если все действительно настолько серьезно, как он полагал, то им потребуется каждый.

В метро Павел обнаружил себя дрожащим не то от страха, не то от предвкушения. Конечно, как и многие его сторонники, он ждал этого момента очень давно. Практически каждый вечер, перед отходом ко сну, он проигрывал в голове сценарий падения ненавистного режима и следующего за ним расцвета страны. Пустая сублимация, он сам прекрасно это понимал, но это хоть как-то спасало его от накрывающей временами тоски и депрессии. Мандраж то накатывал, то отпускал, качая Павла на волне предвкушения чего-то одновременно и долгожданного, и невыносимо ужасного.

«Что, если у нас не получится?» — думал он. «И ладно бы, если бы нас просто разогнали в очередной раз, но если мы победим, и результат окажется не таким, какой мы ждали? Вместо старого вора на трон сядет новый, „безумный принтер“ продолжит со скоростью пулемета выпускать запрещающие законы, а предприниматели так и продолжат жить в ожидании „маски-шоу“ с последующей экспроприацией бизнеса?»

Он поднял глаза. В вагоне было не очень много народу — все-таки выходной день, лето, многие разъехались в отпуска, кто-то на даче… удивительно, что началось именно сегодня. Но другие люди, которые ехали с ним в вагоне… Павел смотрел на них, и вдруг увидел… нет, скорее даже почувствовал то, чего никогда не замечал в своих соотечественниках. Решимость. Готовность идти до конца. Он не знал, кто его случайные встречные и куда едут, но сама атмосфера была накалена до предела и предрасполагала к активным действиям. Как будто бы над Москвой вдруг распылили волю к сопротивлению. Волю к жизни.

«Будь что будет» — подумал про себя он и зная, что подходы уже перекрыты и придется прорываться окольными путями, вышел на пару остановок раньше.

* * *

— Я правильно понимаю, что вы не можете меня вылечить? — Глаза Павла заблестели от слез, но во взгляде читалась надежда.

— Поймите, пожалуйста, меня правильно. — сидящий напротив его кровати врач поправил сползшие на нос очки. — Мы до самого последнего момента надеялись на то, что у нас будет, так сказать, хотя бы что-нибудь, за что мы можем зацепиться. Увы, даже современная медицина не всемогуща. Мы попробовали даже несколько, так сказать, экспериментальных методик, заручившись вашей поддержкой…

— Постойте, какой поддержкой? Моей? Я только сегодня очнулся, может быть, поддержкой моих родителей?

— Нет-нет, именно вашей. Конечно, мы действовали через ваших родных, потому что в текущей ситуации вы, так сказать, недееспособны, но они всякий раз советовались с вами. — Врач тяжело вздохнул. — Как вы думаете, сколько раз вы задавали мне этот вопрос?

— Какой?

— Могу ли я вас вылечить.

— Доктор, вы издеваетесь надо мной? — В голосе Павла чувствовалась легкая злоба.

— Ничуть, просто, понимаете ли, я уже знаю наперед, чем закончится наш диалог. Видите ли, параплегия… простите,  паралич — это не единственное последствие перенесенной вами травмы. Есть еще кое-что. — Врач устало посмотрел в окно.

— Доктор, не томите.

— В общем, если не углубляться в детали, то у вас, так сказать, полностью отсутствует долговременная память. На протяжении последних месяцев, что вы находитесь здесь, вы каждый день просыпаетесь так, как будто только вчера вышли из комы.

Глаза Павла медленно округлились, словно он увидел привидение, а врач тем временем равнодушно продолжил, как будто бы не обращая на его замешательство ни малейшего внимания.

— Мы провели тесты. МРТ, ЭЭГ… я не буду вдаваться в подробности, вы можете, так сказать, все прочитать на распечатке, которая лежит у вас на тумбочке. В общем, шансы на возможное восстановление функций памяти крайне малы.

Павел закрыл лицо руками. По щекам его текли слезы. Врач молчаливо смотрел в окно, словно ожидая, пока тот отойдет от шока, лишь время от времени посматривая на часы.

— То есть каждый день я заново прохожу через это?

— Я очень сочувствую вам, но к сожалению, да. — Голос мужчины чуть потеплел.

— И нет никакой надежды  меня вылечить?

— Вылечить — увы. Но есть возможность помочь вам.

— Мне почему-то кажется, что мне поможет только смерть. — Павел вытер слезы углом одеяла и посмотрел на врача, словно уже смирившись со своей участью.

— К счастью или сожалению, в нашей стране эвтаназия запрещена. Я не буду, так сказать, вдаваться в полемику относительно этого вопроса, сейчас не время и не место для этого. Но есть возможность несколько скрасить ваши страдания. Вырвать вас, так сказать, из того ада, в котором  вы оказались.

Врач встал со стула и подошел к окну. Листья, чуть трепещущие на пока еще теплом осеннем ветру, уже начали желтеть.

— Вы что-то можете мне вернуть?

— Увы, ничего.

— Тогда чем вы мне поможете?

* * *

Завершив вечерний обход, Николай Петрович привычно вернулся в ординаторскую. Там, сидя на диванчике, смотрел телевизор еще один мужчина в белом халате.

— Вечер добрый, Иван Константинович. — поздоровался первый.

— И тебе не хворать. — Второй приветливо помахал рукой. — Ну как там, на западном фронте?

— На западном фронте без перемен. Впрочем, есть и хорошие новости. Помнишь, я тебе рассказывал о парне, который после автокатастрофы словил параплегию напару с амнезией?

— Да. Ужасная история, честно говоря. Я тут за 40 лет многого насмотрелся, но всякий раз сердце кровью обливается, когда молодые страдают. Что с ним?

— Я с ним сегодня беседовал. Рассказал ему об экспериментальной методике, которой Шнайдер лечил эпилептические припадки. Ну и свои выкладки пояснил, по поводу обратной стимуляции.

— Он хочет в рай?

— Честно говоря, я не уверен, что это рай. — Николай Петрович подошел к столику, на котором стоял еще горячий чайник, кинул пакетик в кружку и залил водой. — Я даже не уверен, что это сработает, а если и сработает — что он не попадет в кошмар. Мы же совершенно не представляем, какие именно эмоциональные пласты его памяти мы сможем поднять. Каким было его самое сильное в жизни переживание? Вдруг это разрыв с первой любовью, потеря отца… да что угодно. В конце концов, он может попасть в фантазию! И он будет раз за разом это переживать, а мы не будем иметь ни малейшего понятия об этом. Я боюсь этого, Иван Константинович, очень боюсь.

Врач кинул в кружку два кубика сахара и, неторопливо помешивая чай, начал прохаживаться по комнате. Молча. Глаза его следили за секундной стрелкой часов, висящих над входной дверью.

— Но он хочет попробовать?

— Он готов рискнуть. Говорит, что все взвесил и даже самый неблагоприятный  исход ему кажется лучше, чем жизнь беспамятного паралитика.

— Его страховая будет в бешенстве. — Иван Константинович ухмыльнулся в бороду.

— Они всегда в бешенстве, когда застрахованные поступают на пожизненное лечение. Никто платить не хочет. Иногда они начинают трактовать договор как какую-нибудь Библию. Ну там, сначала Господь сотворил твердь, а значит мозговая травма от удара об землю не страховой случай, а обстоятельство непреодолимой силы. Честное слово, иногда мне кажется, что мы все еще живем в России.

— Ну, привычки так быстро не забываются. Сам понимаешь.

— Да понимаю, конечно, но все равно жутко раздражает.

— Ладно, ближе к делу. Так что с парнем? — Врач сделал заинтересованный жест рукой.

— Что-что… завтра подъедут его родители, он им сегодня звонил, все обсудил. Они подпишут бумаги, мы введем его в медикаментозную кому и будем ждать аппарата. По идее, через пару недель он уже будет видеть цветные сны.

* * *

Робкие солнечные лучи, пробиваясь сквозь полузакрытые жалюзи, скользили по лицу Павла. Но сегодня не открыл глаза, как не открывал их уже на протяжении долгого времени.

Да, он не видел встающего над Московской Республикой Солнца, но во сне он улыбался. Уже целых пять лет, каждый день он проживал заново самый волнующий день в своей жизни.

Дорогие читатели. Вашему вниманию представляются байки из склепа — потоки мыслей из истории моей жизни. Если кому-то это не интересно читать — просьба подождать до марта, там я вернусь к полноценной жизни и снова будет интересно.

Сочинения писать я любил с детства. У меня даже был мой любимый шаблон, которым я всегда предварял любую школьную писанину. Он позволял легко скосить необходимый объем с двух листов до полутора, а для особо плодовитых писателей — и вовсе до листа. Выглядел он так: «Имя писателя — великий и русский писатель. Он написал множество замечательных произведений, таких как перечисляем список произведений. Об одном из них, наиболее знаковом для имя писателя, я и хотел бы написать.»

Единственный раз, когда я отошел от этого шаблона — тогда, когда нам задали написать сочинение на свободную тему. Что-то вроде «самого запомнившегося случая из жизни», уже не помню. Я тогда написал про то, как запускал солдатиков с парашютами с балкона 3-го этажа на голову какому-то неизвестному дяде. Мое сочинение было даже признано образцовым в плане стилистики речи — оно было единственным, не перегруженным описаниями цветочков и листочков в самый лучший осенний день, а представляло собой чистый «экшн», при этом достаточно интересный per se. Преподаватель, оценивавший сочинения после моего, комментировал их как «а вот на этом моменте читатель засыпает и идет читать рассказ Брыксина».

Сочинения я любил, а изложения — не очень. Не только потому, что само по себе изложение не подразумевает творческой работы. Больше потому, что приходилось запоминать произведения. Я этому до сих пор не научился — я прочитываю книжку и уже через пару дней она полностью выветривается из моей головы, оставляя там лишь отдельные яркие эпизоды. Иногда к концу книги я совершенно не помню, с чего она началась (однако дочитываю — интересно же, чем все кончится) и неимоверно страдаю из-за такого положения вещей — мне кажется, что это несколько ненормально. С другой стороны, в этом весь я и измениться мне достаточно тяжело.

Перетруждаться я тоже не люблю с детства. Как-то в школе нам задали на дом выучить отрывок из «Спящей царевны» наизусть. Какой именно отрывок — не говорилось, но он должен был быть по условию стилистически законченным. На память я тогда еще не жаловался (до сих пор время от времени декларирую куски выученных  в школе стихов и басен), но учить кусок жутко не хотелось, поэтому я прочитал все стихотворение и нашел там самый маленький законченный кусок:

В тот же день царица злая,
Доброй вести ожидая,
Втайне зеркальце взяла
И вопрос свой задала:
«Я ль, скажи мне, всех милее,
Всех румяней и белее?»
И услышала в ответ:
«Ты, царица, спору нет,
Ты на свете всех милее,
Всех румяней и белее».

И, когда меня вызвали к доске, героически продекламировал его с такой мукой в голосе, как будто бы выучил половину поэмы.

Да, — сказала мне учительница, — прочитал ты хорошо, с выражением, но в следующий раз постарайся выбрать кусок побольше. За маленький кусок — только четыре, а не пять.

Система в очередной раз была побеждена.

С русским языком и литературой у меня как-то сложилось — читать и писать я всегда любил и в школу пошел уже умеющим и то, и другое. А вот английский мне не давался. Точнее, как я потом узнал, давался, но просто я его не учил в школе. На уроках английского мне было скучно, я строил из ручек робота (и получил за это замечание в дневнике) жевал жевачку жувачку жвачку жевательную резинку (и такое замечание у меня тоже было), однажды перестрелял весь класс (с соответствующим замечанием), а количество двоек по английскому у меня превышало все мыслимые и немыслимые пределы. Уже в институте почему-то внезапно выяснилось, что английский у меня один из лучших в группе, и я могу на нем спокойно читать и даже говорить. Как такое получилось — ума не приложу, но вполне возможно, что виновата во всем читаемая мной документация на английском.

PageLines