From the monthly archives: "May 2014"

Одно из самых охуенных для меня открытий за время волнений на Украине – вера людей во внешние признаки власти.

В таком-то городе захватили здание горадминистрации. Главный бомж повстанцев садится в кресло мэра и становится руководителем города.

В сяком-то городе захватили здание УВД. Главный ряженый в камуфляже садится в кабинет начальника УВД и начинает руководить городской милицией.

Сел в кресло депутата – депутат. Сел в кресло премьера – премьер. Сел в кресло президента – президент.

И все верят!

В какой-то момент мне показалось, что на Украине все играют в игру как в школе – крутят хоровод вокруг стульев, а потом по команде садятся. Кто куда сел, тот такой пост и занял. Кому стула не хватило, идет вон.

Казалось бы – если ты городская власть, а твой кабинет заняли, пойди в соседнее кафе, блять, и рули оттуда. Разложи мобилы на барной стойке, устраивай совещания во время бизнес-ланча. Но нет, власть покорно отдает бразды сброду и понуро идет нахуй.

Удивительно, как внешние ритуальные признаки определяют сознание. Я-то всегда был уверен, что настоящая власть и из землянки справится с обязанностями.

Тема — молодец.

“Дорогой сэр, поскольку моя секретарша – дама, я не могу продиктовать ей то, что хочу вам сказать. Более того, поскольку я джентльмен, я не имею права даже думать о вас так. Но так как вы не являетесь ни тем, ни другим, я надеюсь, вы поймете меня правильно”.

Сыграем в интересную игру. Я буду давать все тезисы в сослагательном наклонении, а вы будете делать вид, что верите, будто я описываю что-то сугубо гипотетическое.

У меня все больше складывается впечатление, что наша власть не просто, так сказать, «врет и ворует», но еще и плавно погружается в царство собственных иллюзий, которые наврала и наворовала. Например, начинает верить в то, что любой зарубежный бизнес пляшет под дудку политиков своей страны так же, как любой российский бизнес (особенно это заметно в области коммуникаций и журналистики, потому что именно с ними мы сталкиваемся каждый день) пляшет под дудку российских властей.

В России это совершенно закономерно. Если бизнес прибыльный — то через странные схемы он плавно перейдет к «правильным» людям. Или уже у «правильных» людей — и этот факт является залогом прибыльности бизнеса. Либо есть рычаги давления, о которых прекрасно знают «не очень правильные» люди. Если плохое СМИ пишет плохие вещи про хорошую российскую власть — то через странные схемы такое СМИ перейдет под контроль к «правильным людям», после чего позиция СМИ меняется на диаметрально противоположную. За примерами далеко ходить не надо — вспомните хотя бы историю Ридуса или, из более свежего, Ленты.ру. Естественно, что благодаря подобному сращиванию бизнеса и государства практически любая успешная компания в нашей стране является оптовым производителем духовных скреп™ и державности™.

Почему наши власти считают, что это верно для любой страны? Может быть и не считают. Может быть, это идиотская игра в пропаганду среди неразумных масс. Но я все-таки склоняюсь к мысли о том, что не стоит искать заговора там, где скорее всего поработала простая человеческая глупость, благо топорность действий нашей власти уже стала притчей во языцах.

Смотрите сами. Вот свежая новость, озаглавленная так: «чиновники придумали способ привлечь авиакомпании в Крым». Мастерство заголовка — используется слово «привлечь». Сразу рисуются в голове налоговые льготы и прочие кошерные вещи, которые могут сделать непривлекательные для бизнеса вещи привлекательными. Но, мы с вами живем в России, поэтому «привлекательность» в глазах чиновников выглядит следующим образом: не хотите летать в Крым — не будете летать никуда. Привлекательнее просто некуда, my ass.

Так и живем.

Со школьных (студенческих) пор увлечен РПГ. В наше время этот жанр загнивает причем на глазах или искажается до нельзя. Требуется что то новое, некая новая мысль в жанре которую нужно дать сценаристу который создаст сюжет, дать программисту (сам таким был но это в прошлом или надо это прошлое вспоминать…) и так далее по цепочке, в результате которой выйдет игра за которую люди захотят платить свои деньги и наслаждаться тем что приобрели (ну или скачать с торентов и решить что стоит приобрести ну или спасибо скажут ) (я думаю вы понимаете что я щаз имел ввиду – все зависит от маркетинга  )). Так вот у меня давно если мысли о подобной игре (вынашиваю, постоянно дополняя новыми идеями её в течении 10 лет если не больше). Сейчас я на стадии, что решил начать искать тех кто мне поможет реализовать данный проект в нынешних условиях. так сказать…. Не знаю почему первыми к вам обратился (хотя есть те кто мне знаком и кто меня знает (я фанат игр готики (3-я и 4 не в счет) и когда то я был на одном очень значимом тематическом форуме, который был посвящен данной игре, который существует до сих пор (причем я об этом вспомнил когда писал данное)… Но это не важно. (пока.). Буду рад пообщаться если вас подобное заинтересует.  (сразу скажу играть в реальном мире в игры – ненавижу)

С трудом удерживаю себя от вопроса, можно ли в этой гениальной игре грабить корованы.

Впрочем, у меня у самого уже давно есть задумка гениальной игры, которая полностью перевернет весь рынок игростроения.

Просто представьте себе. Вы — молодой авантюрист 1 уровня, только что закончили убивать свой первый пяток крыс и идете сдавать квест торговцу в магазине. Потрепанный, вы вылезаете из подвала и внезапно обнаруживаете, что торговца в магазине нет, а с улицы доносятся какие-то крики. Вы выходите через центральную дверь и видите, как неписи приветствуют с цветами и флагами других неписей — группу приключенцев, которая только что завершила ваш главный квест, убила главного гада и спасла мир.

Торговец оборачивается, смотрит на вас, кидает вам под ноги деньги и просит не мешать чествовать настоящих героев.

Расстроенный, вы нанимаетесь золотарем и идете чистить городские канализации, героически спасая город от затопления говнами.

Так, теперь, когда я написал свой Первый в Жизни Рассказ (это было тяжело!), мне хочется немного фидбека. В частности, когда  я писал, у меня были кое-какие мысли, которые хотелось передать читателю, и мне интересно, насколько у меня получилось это сделать.

Если у вас есть время и возможность — вы можете в комментариях к этому посту (или даже мне на почту) в двух словах рассказать, как вы поняли, о чем это писалось, какие проблемы поднимаются и так далее. Ну и относительно языка, насколько выразительный, или наоборот, сухой, образный или не особо.

Далее я сраниваю ваши комментарии с тем, что у меня в голове и начинаю стараться не допускать подобных ошибок в будущем.

Спасибо.

«… в принципе, все мы прекрасно понимали, чем это должно было закончица. Никто и не пытался спориц на эту тему, все мы единогласно принимали грядущий упадок. Да, пути преодоления кризиса предлагалис  самые разнообразные, однако их объединял один общий принцип — необходима немедленная, возможно даже взрывная либерализация экономической модели. Иначе грядущая стагнация полностью погребет под собой даже те иллюзорные достижения, которые еще осталис у нашей страны.»

Павел откинулся на спинку кресла и внимательно перечитал последний абзац. Через пару секунд он, нахмурив лоб, резкими движениями перевел курсор на пару предложений назад и дописал небольшое примечание, сразу после фразы «никто и не пытался спорить»: «конечно, я имею ввиду людей разумных».

Еще примерно минуту у него заняло прочтение всего текста только что написанной заметки. Павел крайне редко писал на политические темы в своем блоге, так как было очень легко оступиться и «попасть на кофемолку» — так с легкой руки какого-то несчастного прозвали принятый десять лет назад закон, приравнивающий при соблюдении некоторых условий блогеров к СМИ. Закон требовал соблюдения фактологической чистоты. И, хотя, применялся он крайне избирательно, все же люди старались лишний раз не дразнить гусей.

Перед публикацией Павел привычно нажал на кнопку «Do Patriotic». Корректор добавил приставку «не-» к слову «иллюзорные». Затем, заменил «прекрасно понимали» на «догадывались». Под нож попало и выражение «все мы», вместо него появилась обтекаемая формулировка «многие мои знакомые». «Должно» превратилось в «могло», «грядущий упадок» стал «потенциальным», а «кризис» — «возможным». Еще несколько правок завершили шлифовку текста, а в конце появилась метка корректора — фраза «Величайшей державе в мире — вечная слава». Теперь свободные наблюдатели не имели не малейшего повода придраться к нему, а значит, текст можно было смело публиковать.

«Патриотический язык» появился как паритет между действиями власти и пользователей Сети. Поговаривали, что используемые в нем правила настолько сложны, что никто не в состоянии использовать его свободно, без автоматики. «Вчера я написал в своем блоге „хромой мудак“, а корректор заменил его на „бывший Президент России“» — истории, подобные этой, рассказывали на встречах многие знакомые Павла. Небольшой скрипт-кодировщик подключался к семантическому анализатору Compreno, анализировал текст на опасные формулировки и заменял на более обтекаемые, а плагин-декодер являл исходную авторскую мысль читателю в первозданном виде. Конечно, при таком подходе стороннему читателю, не имеющему плагина кажется, что всю Сеть заполнили исключительно консерваторы-великодержавники, восхваляющие государственную власть и все ее, даже самые спорные, решения, но Павел, как и остальные, не слишком заботился об этом, справедливо полагая, что вчерашние телезрители Центрального канала — не слишком богатая интеллектом группа, а значит метать бисер перед свиньями, рискуя своей головой, не очень уж дальновидно.

Закончив с текстом, Павел закрыл вкладку своего блога и открыл башорг, чтобы немного отвлечься. Но он не успел прочитать и двух цитат, как раздался резкий звук пришедшей эсемески.

«Бегом на ман ежку, тут песец» — высветилось на экране телефона.

Павел знал о сегодняшнем митинге, но решил не идти на него, полагая, что он, как и все предыдущие, закончится очередным никчемным катанием в автозаках. Игорь, который только что и прислал эсемеску, был радикально не согласен в этом с Павлом и посещал каждый народный сход, за что уже дважды был уволен и теперь перебивался заработками на неквалифицированных должностях. Однако, обычно сообщение от него приходило ближе к вечеру и было совершенно иного содержания. Последний раз, около полугода назад, он написал «еду в Магадан». И никогда до этого он не звал Павла с собой, с горечью и сожалением принимая его позицию.

Что-то случилось. Павел набрал номер друга, но вместо гудков услышал записанный голос, вещавший о возможности оставить сообщение. Еще две попытки привели к аналогичному результату. Звонок общему знакомому Павла и Игоря, Семену, который тоже старался участвовать в «народных волнениях» также остался без ответа. Затем он набрал еще несколько номеров из своей записной книжки, пытаясь дозвониться до людей, которые могли бы быть в центре, и каждый раз на другом конце провода его встречал равнодушный автоответчик.

Щелкнув в браузере на вкладку с Твитором, Павел почувствовал, как душа его уходит в пятки. Несколько последних твитов, которые отобразились в ленте, трактовались однозначно — началось, а мелькающая ошибка обновления ленты красноречиво говорила о том, что началось вполне конкретно, и все средства связи уже заблокированы.

Быстро проверив основные каналы, Павел убедился в этом факте. Все, что было неподконтрольно государственной машине, было заблокировано, а остальные, в основном сугубо отечественные сайты, являли собой привычный образец политической безмятежности.

Телефон еще ловил, но Павел не был уверен в том, что это хоть что-то значит. Накинув легкую куртку, он выскочил из дома, по пути отправив несколько сообщений своим знакомым. Если все действительно настолько серьезно, как он полагал, то им потребуется каждый.

В метро Павел обнаружил себя дрожащим не то от страха, не то от предвкушения. Конечно, как и многие его сторонники, он ждал этого момента очень давно. Практически каждый вечер, перед отходом ко сну, он проигрывал в голове сценарий падения ненавистного режима и следующего за ним расцвета страны. Пустая сублимация, он сам прекрасно это понимал, но это хоть как-то спасало его от накрывающей временами тоски и депрессии. Мандраж то накатывал, то отпускал, качая Павла на волне предвкушения чего-то одновременно и долгожданного, и невыносимо ужасного.

«Что, если у нас не получится?» — думал он. «И ладно бы, если бы нас просто разогнали в очередной раз, но если мы победим, и результат окажется не таким, какой мы ждали? Вместо старого вора на трон сядет новый, „безумный принтер“ продолжит со скоростью пулемета выпускать запрещающие законы, а предприниматели так и продолжат жить в ожидании „маски-шоу“ с последующей экспроприацией бизнеса?»

Он поднял глаза. В вагоне было не очень много народу — все-таки выходной день, лето, многие разъехались в отпуска, кто-то на даче… удивительно, что началось именно сегодня. Но другие люди, которые ехали с ним в вагоне… Павел смотрел на них, и вдруг увидел… нет, скорее даже почувствовал то, чего никогда не замечал в своих соотечественниках. Решимость. Готовность идти до конца. Он не знал, кто его случайные встречные и куда едут, но сама атмосфера была накалена до предела и предрасполагала к активным действиям. Как будто бы над Москвой вдруг распылили волю к сопротивлению. Волю к жизни.

«Будь что будет» — подумал про себя он и зная, что подходы уже перекрыты и придется прорываться окольными путями, вышел на пару остановок раньше.

* * *

— Я правильно понимаю, что вы не можете меня вылечить? — Глаза Павла заблестели от слез, но во взгляде читалась надежда.

— Поймите, пожалуйста, меня правильно. — сидящий напротив его кровати врач поправил сползшие на нос очки. — Мы до самого последнего момента надеялись на то, что у нас будет, так сказать, хотя бы что-нибудь, за что мы можем зацепиться. Увы, даже современная медицина не всемогуща. Мы попробовали даже несколько, так сказать, экспериментальных методик, заручившись вашей поддержкой…

— Постойте, какой поддержкой? Моей? Я только сегодня очнулся, может быть, поддержкой моих родителей?

— Нет-нет, именно вашей. Конечно, мы действовали через ваших родных, потому что в текущей ситуации вы, так сказать, недееспособны, но они всякий раз советовались с вами. — Врач тяжело вздохнул. — Как вы думаете, сколько раз вы задавали мне этот вопрос?

— Какой?

— Могу ли я вас вылечить.

— Доктор, вы издеваетесь надо мной? — В голосе Павла чувствовалась легкая злоба.

— Ничуть, просто, понимаете ли, я уже знаю наперед, чем закончится наш диалог. Видите ли, параплегия… простите,  паралич — это не единственное последствие перенесенной вами травмы. Есть еще кое-что. — Врач устало посмотрел в окно.

— Доктор, не томите.

— В общем, если не углубляться в детали, то у вас, так сказать, полностью отсутствует долговременная память. На протяжении последних месяцев, что вы находитесь здесь, вы каждый день просыпаетесь так, как будто только вчера вышли из комы.

Глаза Павла медленно округлились, словно он увидел привидение, а врач тем временем равнодушно продолжил, как будто бы не обращая на его замешательство ни малейшего внимания.

— Мы провели тесты. МРТ, ЭЭГ… я не буду вдаваться в подробности, вы можете, так сказать, все прочитать на распечатке, которая лежит у вас на тумбочке. В общем, шансы на возможное восстановление функций памяти крайне малы.

Павел закрыл лицо руками. По щекам его текли слезы. Врач молчаливо смотрел в окно, словно ожидая, пока тот отойдет от шока, лишь время от времени посматривая на часы.

— То есть каждый день я заново прохожу через это?

— Я очень сочувствую вам, но к сожалению, да. — Голос мужчины чуть потеплел.

— И нет никакой надежды  меня вылечить?

— Вылечить — увы. Но есть возможность помочь вам.

— Мне почему-то кажется, что мне поможет только смерть. — Павел вытер слезы углом одеяла и посмотрел на врача, словно уже смирившись со своей участью.

— К счастью или сожалению, в нашей стране эвтаназия запрещена. Я не буду, так сказать, вдаваться в полемику относительно этого вопроса, сейчас не время и не место для этого. Но есть возможность несколько скрасить ваши страдания. Вырвать вас, так сказать, из того ада, в котором  вы оказались.

Врач встал со стула и подошел к окну. Листья, чуть трепещущие на пока еще теплом осеннем ветру, уже начали желтеть.

— Вы что-то можете мне вернуть?

— Увы, ничего.

— Тогда чем вы мне поможете?

* * *

Завершив вечерний обход, Николай Петрович привычно вернулся в ординаторскую. Там, сидя на диванчике, смотрел телевизор еще один мужчина в белом халате.

— Вечер добрый, Иван Константинович. — поздоровался первый.

— И тебе не хворать. — Второй приветливо помахал рукой. — Ну как там, на западном фронте?

— На западном фронте без перемен. Впрочем, есть и хорошие новости. Помнишь, я тебе рассказывал о парне, который после автокатастрофы словил параплегию напару с амнезией?

— Да. Ужасная история, честно говоря. Я тут за 40 лет многого насмотрелся, но всякий раз сердце кровью обливается, когда молодые страдают. Что с ним?

— Я с ним сегодня беседовал. Рассказал ему об экспериментальной методике, которой Шнайдер лечил эпилептические припадки. Ну и свои выкладки пояснил, по поводу обратной стимуляции.

— Он хочет в рай?

— Честно говоря, я не уверен, что это рай. — Николай Петрович подошел к столику, на котором стоял еще горячий чайник, кинул пакетик в кружку и залил водой. — Я даже не уверен, что это сработает, а если и сработает — что он не попадет в кошмар. Мы же совершенно не представляем, какие именно эмоциональные пласты его памяти мы сможем поднять. Каким было его самое сильное в жизни переживание? Вдруг это разрыв с первой любовью, потеря отца… да что угодно. В конце концов, он может попасть в фантазию! И он будет раз за разом это переживать, а мы не будем иметь ни малейшего понятия об этом. Я боюсь этого, Иван Константинович, очень боюсь.

Врач кинул в кружку два кубика сахара и, неторопливо помешивая чай, начал прохаживаться по комнате. Молча. Глаза его следили за секундной стрелкой часов, висящих над входной дверью.

— Но он хочет попробовать?

— Он готов рискнуть. Говорит, что все взвесил и даже самый неблагоприятный  исход ему кажется лучше, чем жизнь беспамятного паралитика.

— Его страховая будет в бешенстве. — Иван Константинович ухмыльнулся в бороду.

— Они всегда в бешенстве, когда застрахованные поступают на пожизненное лечение. Никто платить не хочет. Иногда они начинают трактовать договор как какую-нибудь Библию. Ну там, сначала Господь сотворил твердь, а значит мозговая травма от удара об землю не страховой случай, а обстоятельство непреодолимой силы. Честное слово, иногда мне кажется, что мы все еще живем в России.

— Ну, привычки так быстро не забываются. Сам понимаешь.

— Да понимаю, конечно, но все равно жутко раздражает.

— Ладно, ближе к делу. Так что с парнем? — Врач сделал заинтересованный жест рукой.

— Что-что… завтра подъедут его родители, он им сегодня звонил, все обсудил. Они подпишут бумаги, мы введем его в медикаментозную кому и будем ждать аппарата. По идее, через пару недель он уже будет видеть цветные сны.

* * *

Робкие солнечные лучи, пробиваясь сквозь полузакрытые жалюзи, скользили по лицу Павла. Но сегодня не открыл глаза, как не открывал их уже на протяжении долгого времени.

Да, он не видел встающего над Московской Республикой Солнца, но во сне он улыбался. Уже целых пять лет, каждый день он проживал заново самый волнующий день в своей жизни.

Сегодня у нас 9 мая, а значит самое время продолжить тему сакрализации Победы (именно так, с большой буквы), о которой я уже писал ранее.

Собственно, когда я набросал предыдущую ветку, сразу же появились вопросы. В основном их смысл сводился к «ну да, Победа сакрализована, и что дальше?» В основном, насколько я могу судить, людей интересует вопрос, что в этом хорошего или плохого. Именно с этим вопросом мы и попытаемся сегодня разобраться.

Для начала, представим себе гипотетическую ситуацию. Молодой человек, идя по темной подворотне, неожиданно слышит женские крики. Он устремляется к их источнику и видит, что беззащитную девушку пытаются ограбить1 трое представителей маргинальной социальной прослойки. Он, вспомнив выученные еще в школе приемы джиу-джитсу, мастерски устраняет угрозу, спасает беззащитную даму и получает почетную грамоту от подоспевшей на вызов полиции2.

Герой? Однозначно. Думаю, ни у кого не возникнет вопросов в квалификации сего деяния.

А теперь представим себе немного другую ситуацию, где в роли жертвы3 оказывается уже он сам при сходном результате. Квалифицировать его как героя становится довольно проблематично, скорее ему просто пожмут руку товарищи, скажут «молодец, мужик» и посоветуют впредь не ходить по подворотням или хотя бы зашить очко.

Почему одно деяние классифицируется как героизм однозначно, а второе — нет?

Идем дальше. Представим себе молодого человека, который идет по мосту и вдруг видит, как в ледяной воде внизу барахтается ребенок. Он бросается с моста и спасает его. Подоспевшая бригада МЧС отогревает его, а мать спасенного продает квартиру в центре Москвы и отливает парню памятник из бронзы в масштабе 10:1, который теперь стоит на заднем дворе ее дачи4.

Или, чуть-чуть иначе. Тот же парень, идя по мосту, оступается и падает в реку, откуда, превозмогая, выбирается на берег.

Сиутация ровно та же самая. Первая — однозначный героизм, а второе — уже какая-то глупость, типа «ходить надо аккуратнее».

Подведем базис. Героизм — это когда ты помогаешь другому, презрев опасность для себя лично. Ну так, упрощенно и утрированно, для простоты размышлений.

А теперь перейдем к самому интересному.

Представим себе, что в 1939 году Германия нападает на Польшу, а СССР, вместо того, чтобы делить страну между двумя усачами, вступается за бедных пшеков, спасая великий и польский народ от фашистского гнета. Был бы советский народ героем? Естественно, причем в первую очередь для поляков (наверняка в Варшаве нельзя было бы ста метров пройти, чтобы не  врезаться в поставленный памятник советскому солдату-освободителю), и уже во вторую — для самих Советов. И это бы даже никем не обсуждалось5.

А теперь другая, сугубо гипотетическая ситуация — фашисты без объявления войны ранним утром 22 июня вторгаются в СССР, начиная воровать, убивать и про гусей не забывать. Собственно, враг у ворот и пытается дать тебе по морде, что ты будешь делать? Ляжешь и крикнешь «дяденька, не бейте, лучше  обоссыте»? Нет, ты будешь сопротивляться, потому что отсутствие сопротивления — смерть.

Собственно, будет ли героизм во второй ситу…

Стоп.

Я более чем уверен, что вы прекрасно поняли к чему я клоню и уже подыскиваете аргументы, чтобы размазать мою стройную теорию в пух и прах и доказать-таки, что даже при таком раскладе советский народ был и остается героем. Внутри вас все бурлит и клокочет от того, что я посмел своими грязными лапами прикоснуться к святому. Я прав?

Это был второй уровень. Первый уровень — осмысление проблемы. Второй — осмысление своего отношения к осмыслению проблеме. А теперь мы идем на третий уровень — осмысление проблемы осмысления своего отношения к осмыслению проблемы.

Что нам мешает? Почему невинный, казалось бы, с точки зрения исторического моделирования, вопрос «было бы лучше сдать Ленинград немцам вместо того, чтобы терпеть ужас блокады» закрывается целый телеканал6.

Сакрализация мешает мыслить рационально. Нельзя всерьез рассматривать проблему существования Б-га, если весь мир свято уверен в том, что Б-г существует, а за любые попытки опровергнуть этот факт тебя ждет немедленный костер без шансов обосновать свои аргументы. Нельзя прикасаться к сакральному, оно словно жук, застывший в янтаре.

А чем грозит отсутствие критического осмысления собственной истории?

Приведу свежий пример. Народ-герой, победивший фашизм, вероломно, без объявления войны, тайно вводит войска на территорию дружественного государства, и в результате некоторых действий аннексирует кусок его суверенной территории, в результате чего рейтинг президента государства, в котором живет этот народ-герой, со свистом пролетает недосягаемую ранее отметку в 146%.

Срабатывает архетип героя. Сначала нации рассказали про злобствующих на территории дружественного государства фашистов, угнетающих страдающее советское русское население. Затем происходят вышеописанные действия. Конец немного предсказуем.

И любая попытка осмысления данного факта неизменно натыкается на записанный уже на подкорке сакральный мотив — мотив Победы.

И любая попытка призвать к общественной дискуссии по данному вопросу неизменно породит отторжение критического осмысления произошедшего обществом. Потому что сакральный мотив — как царь Мидас, сакрализует все, к чему прикоснется.

Понимаете, дело вовсе не в дурацких ленточках, парадах и пайках остаткам ветеранов. Дело в том, что распятый Советский Солдат стал настолько велик, что за его окровавленными раскинутыми в стороны руками мы не видим того, что наши собственные руки уже по локоть в крови.

В чужой крови.


  1. На самом деле изнасиловать, но я пытаюсь выдерживать хотя бы 16+ 

  2. На самом деле 3 года условно за нанесение тяжких телесных повреждений, так как все четверо, включая запуганную девушку на суде дают показания против него 

  3. Не изнасилования, не переживайте так за парня 

  4. На самом деле, над могилой парня, который после купания в ледяной воде схватил воспаление легких, которое по старой мужской традиции не лечил до появления необратимых осложнений 

  5. Кроме горстки упоротых альтернативных историков, которые бы в один голос твердили, что Сталин вероломно предал приятеля Гитлера, отказавшись выполнять секретный пакт о ненападении, чтобы расширить сферу своего влияния на всю восточную Европу 

  6. Не будем тут про Путина, не о нем речь 

PageLines