У мужчин на все это накладывалась идентификация с погибшими и исчезнувшими отцами. Потому что мальчику надо, жизненно необходимо походить на отца. А что делать, если единственное, что о нем известно – что он погиб? Был очень смелым, дрался с врагами – и погиб? Или того хуже – известно только, что умер? И о нем в доме не говорят, потому что он пропал без вести, или был репрессирован? Сгинул – вот и вся информация? Что остается молодому парню, кроме суицидального поведения? Выпивка, драки, сигареты по три пачки в день, гонки на мотоциклах, работа до инфаркта. Мой отец был в молодости монтажник-высотник. Любимая фишка была – работать на высоте без страховки. Ну, и все остальное тоже, выпивка, курение, язва. Развод, конечно, и не один. В 50 лет инфаркт и смерть. Его отец пропал без вести, ушел на фронт еще до рождения сына. Неизвестно ничего, кроме имени, ни одной фотографии, ничего.

Я специально привожу именно эту цитату, хотя в оригинальной статье все остальное не менее интересно. Дело в том, что я получил ряд претензий, касательно своей заметки, посвященной культу страданий, смысл которых сводился к тому, что “я этого не наблюдаю, никто об этом не пишет, а значит этого нет”. Пишут, просто смотреть надо лучше.

Здесь – несколько другой подход, но суть остается той же. Чувство вины и ролевая модель.

Кроме того, на примере данной статьи очень хорошо прослеживается эффект социального маятника. Впрочем, об этом будет отдельный разговор.

Share →

Leave a Reply

Войти с помощью: 

Your email address will not be published. Required fields are marked *

PageLines