Первое, что настигло меня, когда я переступил порог — разочарование.

Признаюсь, я не ждал многого. Но все-таки в глубине души мне казалось, что в Планирующем зале, в святая-святых законотворческого процесса должно быть чуть больше технологического совершенства. Ну или хотя бы чуть меньше паутины на стенах. Складывалось впечатление, что уборщица просто не предусмотрена штатным расписанием Думы. На столах лежал вековой слой пыли. Большая часть терминалов была выключена, из-за чего на некоторых дисплеях в отблеске ламп холодного света можно было заметить трехбуквенные руны, из разряда тех, что пишут на заборах школьники и патриотично настроенные туристы.

Игорь Сергеевич, похоже, заметил мою реакцию. Он улыбнулся.

— И зачем? — Спросил я.

— Чтобы разрушить последние иллюзии. Я прекрасно понимаю, что у тебя их и так не много осталось, других мы сюда не берем. Однако ты должен до конца осознать, что во всем этом процессе нет ничего, кроме пыли, праха и технологий вековой давности. Иначе ты просто не сможешь выполнять свои обязанности.

— Что ты имеешь ввиду?


Игорь Сергеевич поправил очки и направился к ближайшему терминалу. Пальцем он написал на пыли стола: «гроб, гроб, кладбище…». Последнее слово с моего места разглядеть не удалось, а подходить ближе почему-то не хотелось.

— Я имею ввиду, что для того, чтобы справляться со своей работой, ты должен понимать, что за законотворческими инциативами нет никакой реальной интеллектуальной работой. Нет технологий: биг даты, искуственного интеллекта, нейронных сетей с ненулевой предсказательной способностью — нет вообще ничего, кроме слепой вероятности. Миллиард обезьян с печатными машинками, утрированно. Как только они выдают что-то, похожее на связный текст — здесь появляешься ты. И ты не должен испытывать ненужных эмоций, когда изучаешь реакцию на текст. Не должен думать, что за ним стоит большее, чем те буквы, которые ты читаешь.

— Я и так это прекрасно понимаю. — Возразил я.

— Разумом — да. Но мы уже сталкивались с тем, что люди на твоей должности, не понимая процесса до конца, привносили личностное отношение к закону, как будто его писали настоящие, живые люди со своими целями, мыслями и желаниями. Нет никаких людей. Есть только списанные сервера, выкупленные по дешевке у IBM с программами, написанными третьекурсниками Заборостроительной академии. Поэтому я настоятельно рекомендую пройтись тут, осмотреться, подышать пыльным воздухом и почувствовать, так сказать, весь тлен и запустение.

Поднявшаяся в воздух пыль заставила Игоря Сергеевича чихать.

— Думаю, полчаса тебе хватит. Только постарайся ничего не трогать, здесь все и так на ладан дышит.

С этими словами он вышел из зала и закрыл дверь. Я остался один на один с Машинами. И полчаса, которые было необходимо чем-то занять.

Не знаю, было ли это традиционным обрядом инициации, или произошедшее — личная инициатива Спикера. Размышление над этим вопросом заняло у меня не более 30 секунд, потому что размышлять было особо не над чем. Какая в конце концов разница.

От нечего делать, я начал вспоминать свою учебу в университете. На ум почему-то сразу пришла обзорная работа по принципам стохастического права и вероятностной политике, которую я писал на 4 курсе, сразу перед дипломом. Наверное потому, что я не просто взял первый попавшийся реферат в паблике, а потрудился найти действительно интересную работу. Правда, она была на немецком, поэтому пришлось ее заодно и перевести. Единственное, что я оставил от оригинала — термин, которым в Германии описывается то, что у нас называют «вероятностной политикой».

Volksmengepolitik. Это слово нравится мне куда больше. «Вероятностная политика» звучит так, как будто мы имеем дело с вероятностями из комбинаторики. На самом деле вероятности здесь — это все возможные исходы развития событий. Но, что гораздо более важно — это еще и все возможные причины, которые объединяются в огромные структуры, называемые в институтском курсе «причинно-следственными полями», а в повседневной работе связиста — просто линиями.

Каждая линия представляет собой спектр причин и следствий конкретного предпринимаемого законотворческого акта, называемый у нас точкой. Для получения линии связист размещает точку в паблике и получает фидбек, который анализируется бигдатой… 

Простите, это уже профессиональное, сейчас попробую пояснить чуть понятнее. Для этого вернемся чуть назад по истории вероятностной политики.

Игорь Сергеевич лукавил. Или сам не до конца понимал, как все здесь работает — технологии здесь были, и очень много. С развитием социальных сетей стало очевидным, что возможность получать мгновенный срез общественного мнения представляет огромную ценность. Политические режимы развитых стран, пройдя стадию популистских правительств, не выполняющих свои обещания, стали смещаться в сторону прямой демократии, вынося важные вопросы на специальные площадки для общественных обсуждений. Они и назывались пабликами.

Сначала такие процедуры работали в рамках местного самоуправления, так как не было никакой возможности анализировать весь спектр мнений на федеральном уровне более-менее крупной страны. Однако затем, по мере развития алгоритмов автоматического анализа текста, написанного на естественном языке, появилась возможность кластеризовать мнения, выделять социальные группы, рассчитывать их численность и учитывать мнения тех, кто не имел возможности быть услышанным в классической мажоритарной системе выборов. Процесс анализа мнений в пабликах федерального уровня и стали называть просто и незатейливо — бигдатой.

По мере развития бигдаты стало возможно учитывать не только мнения, но и потенциальные последствия. Прогнозирование большой толпой показывало статистически неплохие результаты — в тот момент и появилось дурацкое российское название «вероятностная политика». Позже, конечно, коннотации чуть сместятся, но изначально, да, это было именно о теории вероятностей. Аналитики и алгоритмы, при всем своем совершенстве, в реальности показывали куда более скромные результаты, поэтому бигдата в паблике стала одним из основных инструментов принятия решений.

Размещая законопроект в паблике, связист создавал точку, от которой в разные стороны шли спектры мнений относительно развития государства в случае, если законопроект будет принят. Из всех возможных векторов развития событий бигдата выбирала самый вероятный, который рассчитывался по несложной, но все же довольно громоздкой формуле, которую я так и не запомнил за все время обучения в универсистете. Таким образом, связист получал вектор и анализировал, соответствует ли он векторам остальных точек.

Дальше оказалось, что применять этот инструмент можно не только для прогнозирования, но и для ретроспективного анализа. Люди с легкостью рассказывали не только о том, чем чревато принятие того или иного закона, но и о том, почему, по их мнению, законотворческие органы выкладывают его в паблик прямо сейчас. Реакцией на какие события он является.

В демократических странах ретроспективный вектор стал орудием контроля народа за деятельностью государства. Его включили в бигдату и вектор стал линией. 

История нашей страны, как всегда, была чуть более интересна. Так и зависнув на стыке демократии и авторитаризма, линии использовались правительством для того, чтобы выбрать самый удобный варинат прошлого, относительно которого проще всего строить героические Мифы. Из всего спектра ретроспективных векторов отбирались те, которые неизменно демонстрировали мудрость и прозорливость действующей власти.

В результате покачивающийся уже было авторитарный режим устоял.

Впрочем, к тому моменту это было не особо важно, потому что анализ линий позволял отбирать правильные точки, приводившие к увеличению уровня жизни у всего населения в целом. Просто у действующей элиты оно росло чуть быстрее.

Впрочем, чуть позже, мы выяснили, что сажать законотворцев за поиск новых точек совершенно бессмысленно, потому что в паблике могут выдать линию по совершенно произвольной, даже написанной на китайском. Так и родилось стохастическое право, основная идея которого заключается в том, чтобы автоматизировать процесс появления точек, просто создавая произвольные законопроекты.

Ну а моей задачей как связиста был мониторинг всего этого процесса.

Дверь щелкнула и в зал вернулся Игорь Сергеевич.

— Вдохновился?

— Ну так, слегка.

— Вот и отлично. Пойдем, покажу тебе твое рабочее место.


Спустя выходные, ровно в 9 утра (самодисциплина — без нее никуда) я достал планшет, чтобы посмотреть, с какими точками мы работаем на этой неделе.

«Всем лицам, с родинками на правой щеке, запрещено подходить к фонарям ближе, чем на 15 метров в будни с 18:00 до 22:00».

Я пожал плечами. Вероятности, мать их.

Теперь, когда 9 мая далеко позади, мы можем в очередной раз сесть в кружок и поговорить об одном из самых отвратительных явлений, сопутствующих этому празднику.

Само собой, не стоит бросаться в крайности и отрицать все, что связано с Победой. В конце концов, это, кажется, единственное, что нас еще объединяет. Возможно миф о Победе действительно являет собой то, что рождает российскую нацию, своего рода стержень, скрепляющий всех нас. В конце концов, у нас не так много поводов для гордости в последние 100 лет — Победа, Гагарин и, пожалуй, все1

При всей моей нелюбви к советской власти, мы обязаны ей многим. Все то, что мы сейчас называем «социальным государством»: пенсии, отпуска, больничные — все это во многом заслуга Советов. А точнее, угрозы мировой революции, исходившей от них. Тем удивительнее та фигура умолчания, в поле которой находятся вопросы революции 17 года и последующей советской власти. Читать статью полностью →


  1. Вопросы крымнаша я стыдливо обхожу стороной, так как моя позиция по этому вопросу, публично высказанная, может быть признана экстремистской, что в свете последних событий чревато и не добавляет гордости за страну 

Описать собирающийся «стихийный митинг против терроризма» проще всего словом takoe. Непонятно до конца, какова его семантика, но оно выражает всю мою глубину сомнения против оправданности такого рода действий. В действительности, если называть это «вечером памяти» — то все вроде бы неплохо, после трагедии у людей есть потребность ощутить некоторую общность, увидеть, что есть другие вокруг, которым так же не безразлично происходящее, но если называть это митингом — сразу возникают вопросы.

По сути митинг — это мероприятие, при котором граждане собираются в публичном месте и озвучивают свои требования к власти. То есть считается, что во-первых, эти требования есть, что они общие для всей группы и что на данный момент власть их не слышит, не замечает или не воспринимает их важность. Своего рода публичное волеизъявление части народа и предложение остальным гражданам присоединиться к требованиям или вступить в публичную дискуссию, а власти — разобраться в проблеме и устранить ее. Это здоровый демократический механизм, призванный устранить перекосы, при которых власть слишком увлекается «междусобойчиком» и забывает, что они поставлены на свои посты народом и призваны исполнять волю народа, который у нас по Конституции является единственным носителем этой власти1.

Противоречие возникает сразу же, когда митинг спускается сверху как идея власти. Получается, что власть требует, чтобы люди вышли на улицы требовать от власти то, что потребовала требовать у них власть. Эдакий уроборос, кусающий себя так глубоко, как только может заглотить. Естественно в таком варианте к митингу данный процесс не имеет никакого отношения.

Впрочем, если продолжать развивать эту тему, то мы в очередной раз просто «отработаем инфоповод». Есть событие, в данном случае трагичное, и по прошествии одного-двух дней изо всех щелей начинает лезть «аналитика» — что произошло, что нужно делать и как дальше жить.

Я же хочу отойти чуть в сторону и показать, почему проблема терроризма в принципе неразрешима для государства, основным инструментом осуществления власти которого является монополизация насилия. Такими являются все привычные нам европейские государства, США, Россия и многие другие2.

Почему у государства нет рычагов воздействия на смертников. Потому что монополизация насилия по сути — это форма угрозы жизни и здоровью гражданина в том случае, если он не будет подчиняться законам. Для того, чтобы данная угроза возымела действие необходимо, чтобы гражданин боялся потерять свою жизнь.

А что делать с теми, кто не боится?

Что весь наш репрессивный аппарат может сделать с человеком, который не ценит собственную жизнь выше собственных убеждений? Условный Павленский, прибивающий себя к брусчатке на Красной площади. Ты можешь его схватить. Ты можешь его пытать. Он возможно будет кричать, рыдать и умолять о пощаде — это естественное свойство человеческого организма. Но если его воля выше физических неудобств — он вернется и продолжит свое дело.

И Павленский, и условный смертник в метро — это две стороны одной медали. И для одной, и для другой вред, причиняемый себе — сопутствующий урон, мелкая помеха для достижения собственных целей. И сколь не расширяйся машина госбезопасности, сколько рамок не ставь в метро, сколько полицейских на душу населения не выводи на защиту правопорядка — для таких людей это не помеха. Ты можешь их физически уничтожить, но на их место придут другие, во все времена находились люди, ставящие убеждения выше собственной жизни.

И даже если цена ошибки — собственная жизнь, это не самая большая проблема. Потому что цель оправдывает средства.

Что можно противопоставить механизму репрессивного насаждения собственной воли? Только культурный. Создание города-сада, общества всеобщего благоденствия, которое не будет нужно взрывать, потому что жить в нем — благо само по себе. Ни один нормальный человек не будет сжигать собственный дом, в котором ему уютно и комфортно.

А если и будет — общество само нейтрализует его вовремя. Потому что у такого общества будет то, чего нет сейчас — монополия на насилие. А общества куда более скоро на расправу и гораздо лучше разбирается в причинно-следственных связях на местах.


  1. Мы не будем в очередной раз останавливаться на проблемах российской «суверенной демократии» с ее единственным носителем власти в мужском роде и единственном числе 

  2. Подозреваю, что их абсолютное большинство 

Я стараюсь не реагировать на ползающие по сети медиаповоды — их слишком много, а я один. Тем более, что повестка формируется исходя из запроса на привлечение посетителей и создание инфоповодов, заголовки становятся все крикливее, а поводы — все незначительнее. Но есть вещи, мимо которых очень сложно пройти.

Одна из таких вещей — это заполнившая соцсети новость о том, что Россию на Евровидении будет представлять певица с инвалидностью. Именно под таким заголовком новость массово размножилась в моем Фейсбуке. Впрочем, на отдельных сайтах заголовок новости не такой кричащий.

И здесь у меня наступает ступор, потому что мы вступаем в область действия двойственной морали, раздробленной и растасканной по полюсам. С одной стороны выступает требование «относиться к инвалидам как к нормальным людям», а с другой — «посмотрите, как много он добился, а он инвалид».

Я прекрасно понимаю, что общество многополярно и существует множество противоречащих друг другу точек взгляда на проблему инвалидности в обществе, но все же стоит признать, что если мы хотим равенства между всеми людьми, вне зависимости от их физических возможностей, то стоит принять хотя бы одну из позиций.

  1. Люди не равны и не могут быть равны в силу своей природы. Один спокойно жмет от груди 120 кг, а у другого мышечная дистрофия. Один видит две звезды в созвездии Большой Медведицы, а другой не видит собственных пальцев. Случай сделал нас разными изначально, а значит нужно признать этот факт и жить дальше.
  2. Люди равны, а все то, что делает их разными — лишь незначительные вариации одной нормы. То, что инвалиду-колясочнику тяжело взбираться по ступеням — это проблемы ступеней, а не инвалида. Просто физически здоровый человек — это отклонение от нормы, и то, что мы подстраиваем мир под него — это огромная ошибка.

При взгляде со второго полюса мы фактически заменяем идею «человека с ограниченными возможностями» идеей «человека с расширенными возможностями». Если я — физически здоровый крепкий молодой мужчина в самом расцвете сил1, то я могу сделать многое такое, что не могут сделать другие люди. Например, я мог бы взобраться к себе в квартиру на 4 этаж по канату2. Но тот факт, что я могу это сделать не означает, что мы немедленно должны отказаться от лифтов и начать оборудовать жилые дома канатами. Потому что я могу это сделать сейчас, а завтра… завтра все может поменяться.

Сейчас для множества людей наш мир предоставляет требования научиться забираться по канату на высоту 15 этажа.

Кроме того, большая часть социальных взаимодействий никак не зависит от того, есть ли у собеседника глаз или рука, проходит ли он курс химиотерапии или находится на 8 месяце беременности.

Мир физически крепких людей — это мир спортсменов, которые подстроили окружение под себя по праву силы. И продолжая поддерживать его, мы фактически запрещаем себе старость, болезнь и немощь. Мы запрещаем себе то состояние, в котором мы вынуждены будем покинуть этот мир силы и перейти в другой, где три ступеньки троллейбуса — это непреодолимое препятствие. Вместо страховки рисков, вместо того, чтобы подстелить себе соломку сейчас, пока на это есть силы, мы собственными руками создаем себе страх и ужас будущего. Будущего, когда мир отторгнет нас.

Кто-то из нас собирается жить вечно?

С другой стороны, общественное отношение к инвалидам как к «неполноценным» людям рождает страшные химеры сознания. Если инвалид рисует картины на уровне 4 класса церковно-приходской школы — мы обязаны их полюбить всей душой, потому что «смотрите, он инвалид, а не опустил руки и научился рисовать». И нас не должно волновать то, что картины, положа руку на сердце, ничего из себя не представляют.

И когда я вижу новость, что «Россию будет представлять певица с инвалидностью», я не понимаю, почему это новость. Чем певица с инвалидностью отличается от любой другой певицы? Я послушаю ее песни и решу для себя. Если они мне не понравятся — то никакая инвалидность не заставит меня слушать ее выступление.

А если понравится — то какая разница, что с ее физическим телом?


  1. Будем считать, что здесь нет сексизма и я пишу о себе 

  2. На самом деле нет 

Анекдот.
 
В ЖЖ мне попалось промо, в котором критики Арбидола были посрамлены. Дескать проведено двойное слепое плацебо-контролируемое испытание, которое якобы доказывает эффективность Арбидола в вопросах лечения гриппа.
 
Наверное, будет совсем сверхсложной задачей заглянуть в международную систему регистрации клинических исследований ClinicalTrials.gov, где сведения об АРБИТРе также присутствуют. 
 
Нет — говорю я, и лезу на ClinicalTrials.gov. И что я там вижу? Что исследование такое существует, но результаты по нему почему-то отсутствуют.
 
Ну а сведений на http://grls.rosminzdrav.ru/ о клинических испытаниях препарата я вообще не нашел. Возможно они там есть, но я не справился с интерфейсом, хотя добросовестно прощелкал все менюшки. Видимо, у меня все-таки недостаточно пытливый ум.
 
Такое вот смешное промо получилось.

Интересно получается.

То есть когда люди собираются и вслух читают Конституцию —  это нарушение общественного порядка и вообще незаконный митинг.

А когда люди в форме, похожую на форму правоохранительных органов, организованно блокируют проход граждан в культурные заведения — это все нормально, это не митинг, это просто было решено «ввести так называемые общественные санкции».

И естественно, все строго по жалобам “неравнодушной общественности”, у которой нет ни имен, ни лиц.

В очередной раз по сети разошелся спор о вагонетке о том, кого должна убивать беспилотная машина, в случае чего. Вот и Бирман решил поставить точку в этом вопросе, утверждая, что машина должна заботиться о своем хозяине во что бы то ни стало, так как иначе ее просто не купят.

Реальность, к несчастью, несколько сложнее экономики. А если быть совсем точным, то не реальность, а юрисприденция.

Машина не является субъектом права, а значит не способна нести ответственность за свои поступки и, соответственно, не может принимать решения о том, кого убивать в какой ситуации. А значит неверно возлагать на нее ответственность за подобного рода решения.

Ввиду того, что проблема вагонетки не имеет универсального этического решения, наиболее правильным было бы переложить ответственность на водителя. Но не за действия, а за решения — то есть дать ему возможность каким-то образом определить этический протокол, который выстроил бы правильную систему приоритетов у беспилотного автомобиля.

В простейшем случае это должен быть один из двух вариантов:

  1. Я очень себя люблю и в любой непредвиденной ситуации автомобиль должен делать все, чтобы спасти мою жизнь, невзирая на количество жертв.
  2. Я очень люблю весь мир, и не хочу, чтобы кто-то погиб по вине моего железного корыта, а так как решение о его покупке принял именно я, то я и должен нести ответственность за последствия своего решения, а значит в любой ситуации автомобиль должен спасти как можно больше жизней, не принимая в расчет мою.

Вопрос, какой из вариантов предлагать «по умолчанию» остается открытым. Возможно при заключении ДКП стоит форсировать явный выбор одного из двух вариантов.

Одним из самых отвратительных понятий, является так называемая «русская ментальность», она же «русский менталитет». Иногда его еще называют «тюремным менталитетом» или «тюремной системой ценностей». Дескать в стране бардак, потому что нет приоритета права, «стучать западло» и все проблемы люди стремятся решать между собой, не привлекая институты власти. Объясняют это разными механизмами, иногда даже пытаются говорить о каком-то «русском гене», который и делает нас варварами в системе права, в сравнении с развитым западным миром.

Конечно, ни одно из этих явлений не существует в действительности. По крайней мере в том виде, в котором его описывают. Существует нечто другое, что по сути имеет ту же самую причину, что и суды Линча в США. А именно из недоверия граждан системе права и принуждения, из-за которого и складывается привычная нам ситуация.

А недоверие это вырастает из разрыва между объективной системой права в России, включая все аппараты принуждения, дознания и правоприменительную практику, и субъективной общественной моралью. Читать статью полностью →

Есть и много таких людей, кого никогда не позовут на ток-шоу. И это не какие-то болотные оппозиционеры, призывающие к штурму Кремля. Это просто тотально адекватные люди с железной логикой, которые парой фраз припечатывают оппонента к полу, да так, что любой спор дальше теряет всякий смысл.

На «Ноже» интересно рассказывают про то, что такое ток-шоу, по каким законам оно живет, каким целям служит и почему нет никакого смысла их смотреть, если ты не бабушка и не интеллектуальный паралитик.

Да, можно наладить производство малосерийно. Вручную. Как 57-мм орудие, которое в первоначальном варианте производить мог единственный завод в СССР микротиражом. Доводить каждый чертёж за “гениальным” конструктором на заводе, исправлять ошибки на основе собственного опыта и пресловутых “золотых рук”, собирать каждый танк на стапеле вместо конвейера…

Знаете, что получится?

Танковая программа третьего рейха.

Да, благодаря этому “передовому” ответственному подходу даже такое сырое и ненадёжное говно как “пантера” или “кёнигтигр” не только уезжало с завода, но и могло кое-как само воевать. По дороге к Прохоровке своим ходом от железки из 200 “пантер” всего десять сломались, из них сгорели в безвозврат всего четыре. Арийское – значит отличное!

А что при некоторых условиях она собственную гусеницу может закусить между катком и ленивцем с фатальными последствиями для ходовой, а на крутом склоне выкрашиваются зубья у звёздочки – так это всё жидомонгольские происки!

Собирали бы на конвейере – вообще бы не поехал никуда.

Альтернативная военная история и попаданческая фантастика с точки зрения исторического консультанта.

PageLines